Сборка полога бани своими руками

Сборка полога бани своими руками




Сборка полога бани своими руками

[Регистрация]   [Найти] [Обсуждения] [Новинки] [English] [Помощь] [Построения]
  • Аннотация:
    Эти воспоминания американского военного вертолетчика о войне во Вьетнаме мгновенно стали национальным бестселлером в США, но, насколько мне известно, еще не переводились на русский язык. Одна из лучших книг о вьетнамской войне. Некоторые считают, что просто лучшая.

От автора
Это мой собственный рассказ о том, что я увидел во Вьетнаме, и как это повлияло на меня. Все события реальны; хронология и география настолько близки к настоящим, насколько я знаю. Имена персонажей и их мелкие черты изменены (если это не было бессмысленно делать), из уважения к их праву на личную тайну.
Я хотел бы извиниться перед "сапогами", если им не пришлось по душе это слово. Я не испытываю к ним ничего, кроме уважения, вспоминая о них и о тех условиях, в которых им пришлось служить.
Я надеюсь, что такая подборка моих воспоминаний заставит заговорить и других ветеранов. Я считаю, что о вьетнамской эпохе и о том, как она повлияла и на отдельных людей, и на общество в целом, невозможно знать слишком много.
Вместо того, чтобы остановиться на политических аспектах войны, я сосредоточился на том, чтобы рассказать о реальной жизни вертолетчика во Вьетнаме в 1965-66 годах. Я надеюсь, что события будут говорить сами за себя.
Также я хотел бы поблагодарить Мартина Круза Смита, Нокса Баргера, Джеральда Ховарда, Констанс Синкотти, Джека и Бетти Мейсон, Джеральда Таулера, Брюса и Сюзан Дойл и Джима и Эйлин Хелмс за их щедрую помощь и ободрение.
Я в особенном долгу перед своей женой Пэйшнс за ее постоянную поддержку в тяжелые времена - и в написании книги, и в той жизни, о которой эта книга рассказывает.
Пролог
Я пошел в армию в 1964 году, чтобы стать пилотом вертолета. Теоретически, я знал, что меня могут послать на войну, но по глупости считал, что такое может произойти только в случае национальной катастрофы.
Я ничего не знал ни о Вьетнаме, ни о его истории. Я не знал, что французы захватили Вьетнам после двадцати лет попыток, в 1887 году. Я не знал, что в ходе Второй мировой наша страна поддерживала Хо Ши Мина в его борьбе против японцев. Я не знал, что когда вьетнамцы считали, что уже разделались с колониализмом, британские войска, оккупировавшие страну, с согласия Америки преподнесли ее обратно Франции. Я не знал, что Хо Ши Мин вновь начал борьбу за изгнание французов, и борьба эта длилась с 1946 года до французского поражения при Дьен-Бьен-Фу, в 1954 году. Я не знал, что свободные выборы, назначенные Женевской конференцией в 1956 году были заблокированы, поскольку стало ясно, что Хо Ши Мин победит. Я не знал, что наше правительство поддерживало деспотичного и продажного лидера по имени Нго Динь Зьем, а потом принимало участие в его свержении и смерти в 1963. Я не знал ничего из этого. Но те, кто решил начать войну, знали. А я знал, что хочу летать. И больше всего на свете хочу водить вертолеты.

Часть 1
Девственники


Глава 1
Крылья

Экспериментальная дивизия, которой было поручено испытать концепцию [воздушного штурма] вызвала сильнейшее межведомственное противоречие за последние годы. Существуют определенные сомнения относительно того, как такие аэромобильные части покажут себя на настоящей войне.
"Ю. Эс. Ньюз энд Уорлд Рипорт", 20 апреля 1964 года.
Июнь 1964 - июль 1965
Ребенком я мечтал о левитации. В этих мечтах я мог взлететь с земли, только если никто не смотрел. Мой дар покинул бы меня, стоило лишь кому-то взглянуть.
Я был мальчиком с фермы. Мой отец работал на своей собственной и на других фермах, и на рынке в Пенсильвании, в Нью-Джерси и Западной Вирджинии. Когда мне было девять лет, он начал работать на большой птицеферме к западу от Делрэй-Бич, во Флориде. Здесь, в перерывах между работой по дому, я мечтал о полетах - до такой степени, что действительно строил высокие башни, чтобы оторваться от земли.
К тому времени, как я пошел в среднюю школу, мой отец переключился с сельского хозяйства на торговлю недвижимостью и мы переехали в город. Когда я учился в предпоследнем классе, мой друг, неопытный пилот, обучил меня основам управления легким самолетом. Самолет стал большим шагом вперед по сравнению с механизмами, о которых я мечтал: у него всегда получалось взлететь. Ко времени моего выпуска у меня уже была лицензия пилота-любителя. В 1962 году, после того, как я кое-как проучился два года во Флоридском университете, я отчислился и отправился путешествовать по стране.
Годом позже, в Филадельфии, со мной случились две очень важные вещи. Во-первых, я встретил Пэйшнс, мою будущую жену[1]. И во-вторых, я пошел в армию, как летчик-кандидат. Когда в июне 1964 года я приехал в Главную вертолетную школу Армии США, в Форт-Уолтерсе, в Техасе, то считал, что осуществил мою самую заветную мечту. Я провел машину через главные ворота. Вертолеты летали над холмами неподалеку, вертолеты проносились над головой, везде были вертолеты. Мой попутчик, Рэй Уорд высунулся из кабины и заухмылялся. Он тоже пошел в армию, чтобы стать вертолетчиком. Мы подъехали к группе бетонных зданий, похожих на общежитие. Там был знак, который гласил: "УОРРЕНТ-КАНДИДАТАМ ДОКЛАДЫВАТЬ ЗДЕСЬ". Впечатляло. Мы уже прошли курс начальной подготовки в Форт-Дикс и плюс месяц дальнейшей подготовки в Форт-Полк и считали, что все армейские постройки - это что-то в духе Второй мировой: старинные, деревянные, зеленого цвета. Я остановил машину.
- Ух ты, здорово, - улыбался Рэй. - Спроси этого парня, куда нам багаж забросить.
Парень, о котором он говорил, молча направлялся к нам. Это был сержант, в белом шлеме и ярких нарукавных повязках. Но мы уже не были новобранцами и бояться нам было нечего.
- Скажите, сержант, - обратился я к нему приветливым тоном, - а куда бы нам багаж забросить?
- Багаж? - он дернулся от гражданского слова. И я и Рэй были в штатском.
- Ну да. Нам надо доложиться до пяти, и надо где-то в форму переодеться.
- Вы кандидаты? - он спросил это негромким, мягким тоном, с тем плохо скрытым презрением, которое я так часто видел в ходе начальной подготовки.
- Ага, - кивнул я, подтянувшись.
- Так хули вы тут раскатываете в гражданском?! Вы что, туристы?
- Никак не...
- Машину поставили на ту стоянку! Живо! Сами с багажом сюда! Бегом! Пшли!
- Есть, сержант, - ответил я автоматически. Я сдал назад, а сержант глядел на нас бешеным взглядом, стиснув кулаки на бедрах.
- Развернись, - сказал Рэй.
- Некогда. - Я провел машину задним ходом всю дорогу до стоянки.
- Ох, блин, - сказал Рэй. - Похоже, это будет не пикник.
Никто из нас не подозревал, что в армии учат водить вертолеты точно таким же манером, как ходить строем и стрелять. Но так оно и было. 120 кандидатов нашего класса назывались "уоррент-кандидаты". Уоррент-офицер специализируется в какой-то особенной профессии. Среди многих других бывают уорренты-электронщики, уорренты-снабженцы и уорренты-пилоты. Звания уоррентов - первый уоррент-офицер, второй чиф-уоррент, третий чиф-уоррент и четвертый чиф-уоррент соответствуют второму лейтенанту, первому лейтенанту, капитану и майору, причем уоррент-офицеры получают те же привилегии и почти ту же зарплату, что и настоящие офицеры.
Когда я впервые услышал о программе подготовки авиаторов-уоррентов, я был гражданским и меня мало волновало, что означает звание. Все, что я знал - они летали. Обучение летному делу занимало девять месяцев. Оно начиналось с месяца предполетной подготовки и четырех месяцев начальной летной в Форт-Уолтерс, за которыми следовали еще четыре месяца дальнейшей летной подготовки в Форт-Ракер, в штате Алабама. Предполетное обучение - это был период непрерывных унижений, его целью было отсеять тех, кто лишен задатков лидера. Если вы выдерживали такой прием, вас действительно начинали учить летать. А потом пытались вышвырнуть за ошибки или за медленное освоение летного дела, и это не считая обычной ругани, сопровождавшей всю программу подготовки уоррент-офицера. Предполетники передвигались только бегом, в столовой сидели на краешках стульев, драили полы до блеска и обязаны были по-уставному вешать одежду в своих шкафах. Нам позволяли покинуть базу только на два часа, в воскресенье, чтобы сходить в церковь. В общем, тот же бред, что и в ходе начальной подготовки, только еще хуже.
Сержанты назначали нас на разные должности в курсантской роте: командиры отделений, командиры взводов, первый сержант, взводные сержанты и так далее. Один из нас должен был стать командиром курсантской роты. Мы должны были занимать эти посты в течение недели, а инструкторы пытались довести нас до безумия и оценивали наши реакции. К несчастью, я оказался первым командиром курсантской роты.
Среди нас были и старослужащие, которые пошли учиться летать. Остальные, как я и Рэй, так и пришли прямо с гражданки. И если по-честному, то Богу следовало поставить командиром роты парня поопытней. Но Бог, в лице сержанта Уэйна Мэлоуна, редко когда поступал по-честному. Моей первой официальной задачей, как командира роты, было провести роту в столовую, за четыре дома отсюда. Дело нехитрое. Смирно. Налево. Шагом марш. Стой. Пищу принять. Но сержант Мэлоун, его приятели и начальник класса создали препятствие. Они стояли прямо передо мной и орали на меня, а я пытался построить роту по стойке "смирно".
- Ну так что, кандидат? Идете в столовую, или нет? - рявкнул начальник класса, нос которого почти касался моего.
- Так точно, сэр. Если вы дадите дорогу, я...
- Что? - он ушам не поверил. - Дать тебе дорогу!
И к моему оппоненту тут же присоединились остальные:
- Кандидат, ты как со старшими разговариваешь?
- А ну быстро отвел эту ораву в столовую, пока не закрылась!
- Есть, сэр! - я едва слышал собственный голос. - Рота, смирно! - крикнул я, но из-за воплей сержантов и начальников никто не слышал моего голоса.
- Они тебя не слышат! - заорал начальник, дыша мне в лицо. Я попробовал еще раз. Опять никто не слышит. Я поднял руку вверх и опустил ее. Командир взвода крикнул:
- Смирно!
Сигналы жестами? Как только мои одноклассники стали по стойке смирно, несколько офицеров бросились к строю с криками:
- Кандидат, ты слышал команду "смирно"? А почему тогда встал "смирно"? А нет сигнала жестом для команды "смирно"! - и так далее. Постепенно они дали мне командовать, потому что столовая закрылась бы. Потом - бегом марш до столовой и подтягивания и отжимания снаружи. Внутри мы расселись на краешки стульев и ели вилками, поднимая их из тарелок вертикально и поднося ко рту под уставным углом. Подобные вещи - обычное дело для всех кандидатских школ, но какое отношение это имеет к полетам? Ответ в том, что в армии каждый в первую очередь военный, и лишь во вторую специалист. Нам должны были выдаться долгие девять месяцев. В первую неделю я должен был вовремя отводить нас в классы, следить, чтобы комнаты были в идеальном состоянии и Боже упаси, чтобы у кого-то оказалась ненадраенная пряжка ремня. Я ни разу не сломался и не заплакал, как некоторые, когда меня донимали, но все же мои реакции были неудовлетворительными. Я отвечал на вопли моих мучителей своими собственными воплями. Сопротивление, плюс очевидная неопытность дали в итоге плохие оценки. Когда я стоял в строю, сержант Мэлоун, в кабинете которого висела табличка Woccus Eliminatus, частенько шипел мне в ухо: "Тебе не добраться до выпуска, кандидат". И когда четыре недели предполетной подготовки истекли, Мэлоун и в самом деле поместил мою фамилию в список из двадцати восьми кандидатов, предназначенных на отчисление.
Я помню, как мне было погано, когда я сидел в темном коридоре вечером, прежде чем предстать перед комиссией. Я провалился еще до того, как получил шанс хотя бы посидеть в кабине вертолета. Если меня вышвырнут, я буду должен прослужить оставшиеся три года, как пехотинец, и это унижение было нестерпимо. Рэй Уорд и я прошли через начальную подготовку, потом через дальнейшую и попали в летную школу, и я провалился в первый же месяц. Прежде, чем появился список, Рэй подбадривал меня и говорил, что на самом деле у меня все отлично получалось, и никто не собирается меня отчислять. А я припомнил, как Мэлоун нашептывал угрозы. Кроме того, офицер-инструктор объявил, что исходя из его анализа моего почерка, я определенно не гожусь в летчики. Я знал, что буду в этом списке. И я там был. Мы с Пэйшнс решили, что она и Джек, наш сын, которому был месяц, будут жить с моими родителями во Флориде, пока я не закончу предполетную подготовку. А потом они отправятся в Техас и поселятся недалеко от базы. Я почти собрался позвонить ей и сказать, что я все слил. Не смог. Я решил дождаться комиссии.
На следующий день комиссия вызывала двадцать восемь обреченных кандидатов по одному. Мое имя было названо после обеда и к этому времени я окончательно оцепенел. Я помню, как зашел в кабинет, где заседала комиссия, горя от страха и напряжения. Я сел на краешек стула в центре кабинета. Майор смотрел несколько мгновений на меня, а потом на рапорт, лежащий перед ним. Семь остальных членов комиссии пристально меня разглядывали. Майор заговорил, и пальцы стенографиста задвигались.
- Здесь говорится, что вы не проявили ни малейшего признака энтузиазма в обучении навыкам командира. Ваши инструктора утверждают, что вы не проявили заинтересованности в деятельном исполнении обязанностей командира курсантской роты.
И тогда заговорил я. Не помню точно, что я сказал, но я говорил в спокойном и убедительном тоне, совсем не так, как действительно себя чувствовал. Я сказал им, что только что прошел начальную подготовку и не имел опыта. Я очень серьезно относился к тому, чтобы закончить школу, просто, возможно, и не показывал этого. Я летал с семнадцати лет. "Я хочу быть вертолетчиком. Я учился этому, и думаю, что оценки предполетной подготовки доказывают это. Когда я буду возить солдат, я надеюсь стать одним из лучших вертолетчиков, которые только заканчивали школу. Вы не дадите мне шанс?". Я говорил пять минут. Стенограф кивнул в знак того, что слова записаны. Майор сделал пометку в моем деле.
- Подождите в ротной казарме, пока мы вас не вызовем.
Я ждал с собранными вещами и видел, как мои одноклассники избегают и меня, и других изгоев. Когда посыльный из кабинета произнес мое имя, я чуть не выпрыгнул из собственной шкуры. Я ворвался в штаб курсантской роты и крикнул:
- Кандидат Мейсон по вашему приказанию прибыл, сержант!
Мэлоун глянул на мои ноги и рявкнул:
- Не попал на белую линию, кандидат! Выйти и зайти снова!
Я повернулся кругом, вышел и попытался встать на белой линии перед столом Мэлоуна, прикасаясь к ней лишь носками ботинок, не глядя вниз. После еще двух попыток мне это удалось. Мэлоун вразвалку подошел ко мне сбоку. Мои глаза сверлили стену.
Мэлоун заговорил мне в ухо:
- Мне больно говорить, кандидат, но комиссия по отчислению, в своей безграничной мудрости, решила восстановить твою жопу в списках.
Я обернулся, улыбаясь этим новостям.
- Равнение на середину, кандидат! - моя голова резко повернулась обратно. - Да-да, они решили тебя оставить, вопреки моим яростным возражениям, должен тебе сказать. А потому тащи свою везучую жопу вон отсюда. В казарму, к твоим приятелям. Пшел!
Я повернулся и выбежал, смеясь всю дорогу до казармы. Я позвонил Пэйшнс и сказал, чтобы она приехала.
На следующее утро меня вновь вызвали в кабинет. Решение комиссии восстановить меня в списках нарушило график работы инструкторов с курсантами. Мэлоун ухмылялся:
- А потому, кандидат Мейсон, тебе придется еще раз пройти предполетный курс, с другим классом. Может, хоть на этот раз тебя вышвырнут.
Второй раз оказался куда легче первого. Я уже прошел все обучение, а потому получал потрясающие оценки на каждой контрольной. Я научился играть в командирские игры с невероятным рвением. Я стал почти идеальным кандидатом, но Мэлоун сказал: "У тебя хватало для этого практики, кандидат Мейсон".
Через два месяца после того, как я въехал на базу через главные ворота, я добрался до очереди на полет. Нам выдали летные костюмы, летные шлемы, летные перчатки, солнцезащитные очки, планшеты, штурманские линейки и новые учебники. Нам сказали, чтобы мы носили наши шапки задом наперед, как положено кандидатам, еще не совершившим самостоятельный вылет. Мы все еще передвигались только бегом, но нас отвозили к вертолетной стоянке. Мы начали заниматься тем, для чего и была нужна эта школа.
Мы зашли в невысокое здание рядом с главным вертолетодромом и расселись за серыми столами, по четыре кандидата за каждым. Руководитель полетов коротко поговорил с нами, а потом в комнату зашли пилоты-инструктора. Инструктора считались среди нас мифическими существами; мы относились к ним с величайшим почтением. Они были штатскими. Мы слышали сотни историй об их методах обучения, бешеном темпераменте и о том, как они любят отделываться от курсантов просто чтобы сократить себе работу. Они прошли через дверь, облаченные в такие же серые комбинезоны, как и мы, нечто вроде одежды механика с молнией от горла до паха и дюжиной карманов, рассыпанных по всему комбинезону. Из каждого кармана что-нибудь торчало. Мы знали по их небрежности в одежде, какими привилегиями они пользуются. Инструктор, подошедший к нашему столу, должен был взять нас четверых на ознакомительный полет, единственную "бесплатную поездку" за все время курса. Мы готовились к этому дню, изучая управление вертолетом и простые маневры. Многим из нас казалось, что мы сможем летать через час, или около того. Я провел много вечеров в своей комнате, запоминая органы управления, как они работают и как мне придется двигать руками и ногами. Голос инструктора по аэродинамике почти зазвучал в моей голове:
- Названия органов управления в вертолете говорят о том, какой эффект они оказывают на вращающиеся лопасти и рулевой винт. Диск, образованный лопастями - это и есть то, что летает по-настоящему. Фюзеляж просто таскается за ним, подвешенный за втулку винта.
Сидя в кресле, я ярко представил себе, как над моей головой вращается диск. А потом начал вспоминать об управлении.
- Ручка шаг-газа находится слева от кресла пилота. Когда вы поднимаете ее вверх, шаг всех лопастей несущего винта увеличивается одновременно, и это заставляет диск, и вертолет подниматься. Опуская ручку, вы уменьшаете шаг, и диск снижается. С этим движением надо координировать вращение ручки коррекции газа. Вы добавляете газ, прибавляя шаг и убираете его, когда шаг снижается
Я поднял и опустил мою левую руку, вращая при этом полусжатую ладонь.
- Ручка циклического шага поднимается из пола кабины, прямо между ног пилота. Перемещение ручки циклического шага в любом направлении заставляет лопасти с одной стороны диска увеличивать шаг и подниматься выше, а с другой - снижать шаг и опускаться. Такое циклическое изменение шага заставляет наклоняться диск винта и двигаться в том же направлении, в которое вы отклонили ручку.
Теперь, в дополнение к моей левой руке, которой я двигал вверх-вниз, вращая ладонь, моя правая рука двигалась небольшими кругами над коленями. Мысленно я уже летел.
- Сила, вращающая несущий винт по часовой стрелке, если смотреть из кабины, одновременно пытается вращать фюзеляж в противоположном направлении. Этот эффект называется "реактивный момент". Он управляется при помощи рулевого винта, того винта, который находится на концевой балке. Когда он вращается, то толкает хвост, противодействуя реактивному моменту. Сила, с которой он давит, а значит, и направление, в котором поворачивается нос, определяется нажатием педалей. Нажатие на левую педаль увеличивает шаг рулевого винта и хвост толкается вправо, против реактивного момента, а нос идет влево. Правая педаль уменьшает шаг и позволяет реактивному моменту занести нос вправо. Поскольку все эти повороты требуют большего и меньшего газа, вам придется подстраивать под них обороты двигателя и несущего винта. Понятно?[2]
Я решил, что да. Левая рука двигалась вверх-вниз, одновременно я вращал ладонью, управляя воображаемым шагом винта и газом; правая совершала небольшие круги, вроде как управляя циклическим шагом, мои ноги управляли рулевым винтом, смещаясь вперед-назад. Постепенно я научился делать все эти движения одновременно. Такие упражнения и тот факт, что у меня уже была лицензия пилота самолета, возбудили мою фантазию: мне казалось, что я смогу водить вертолет с первой попытки.
- Ладно. Вон то дерево видишь? - голос инструктора зашипел в моих наушниках, как сыплющийся гравий. Я, наконец-то, получил свой шанс. Инструктор держал H-23 "Хиллер" в висении над полем площадью акров в десять.
- Так точно, сэр, - ответил я, нажав кнопку переговорного устройства на ручке управления.
- В общем, я держу остальное управление, а ты пытаешься всего лишь направить птичку на это дерево. - Он указал на дерево подбородком. Я кивнул. - Понял?
- Так точно, сэр.
Я был ошеломлен грохотом, качкой и вибрацией Н-23. Лопасти бешено крутились над моей головой, те части, которые в классах мы учили по картинкам, вращались и дрожали в воющем реве двигателя за моей спиной. И каждая из деталей хотела полететь по-своему, но каким-то образом инструктор удерживал их вместе, уравновешивая их стремления в трех футах над травой. Мы парили, мягко поднимаясь и опускаясь на волнах невидимого моря.
- Ладно, отдаю, - сказал инструктор. Я нажал сначала одну, а потом другую непривычно мягкую педаль, пытаясь повернуть машину, в то время, как инструктор держал ручку управления и шаг-газ. Всего-то - направить вертолет носом на дерево. Дерево резко метнулось сначала в одну сторону, потом в другую.
- Видишь дерево, о котором я говорю?
- Так точно, сэр.
- Ну так направь нас туда и держи, если ты не против. - Инструктор, как и все инструктора за работой, был гражданским, когда-то служившим в армии. И то, что он теперь штатский, ничуть не повлияло на его циничный стиль преподавания. Я сосредоточился, как мог. Что вообще со мной творится? Я уже умею водить самолет. Я тщательно изучал теорию управления вертолетом. Я знаю, что делают органы управления. Так почему же я не могу удержать перед нами это чертово дерево? Мотаясь туда-сюда по уменьшающимся кривым и постепенно привыкнув к рыхлому сопротивлению педалей, я все же сумел направиться на дерево и, по большей части держать его перед нами, с точностью плюс-минус градусов двадцать.
- Неплохо.
- Спасибо, сэр.
- С педалями ты, значит, управился. Может, нам стоит показать тебе, как работает шаг-газ.
- Ясно, сэр.
- Сейчас я опять возьму все управление, - инструктор поставил ноги обратно на педали; дерево тут же рывком оказалось строго напротив нас и замерло неподвижно, - а потом дам попытать счастья с шаг-газом. Только с шаг-газом. Попробуешь держать нас на этой же высоте над землей. Годится?
- Так точно, сэр.
- Отдаю, - это слово всегда произносится, прежде чем передать управление.
- Взял, - и стоило мне взяться за шаг-газ, как вертолет, тот же самый вертолет, который так ровно сидел в воздухе в трех футах, подскочил вверх до пяти. Словно сам себя подбросил. Я дал вниз слишком резко - в нас врезались ремни. Я запаниковал и опять дал слишком резко, вверх. Мы скакнули обратно, футов на шесть-семь.
- Три фута меня бы вполне устроили.
- Есть, сэр, - я пытался зависнуть на постоянной высоте, а с меня лился пот. Нельзя было просто поставить ручку в какое-то положение и бросить ее, надо было вносить постоянные изменения. После нескольких минут скачков я сумел удерживать машину примерно на той высоте, на которой и хотел инструктор.
- Очень даже ничего. Парень, ты прирожденный вертолетчик.
- Спасибо, сэр.
- Взял. - Инструктор взял ручку шаг-газа. - И еще одна мелочь. Когда ты поднимаешь шаг-газ, то это требует большей мощности, крутящий момент увеличивается, а значит, ты должен немножко дать левую ногу, чтобы это парировать. А если уменьшаешь шаг, то немножко даешь правую.
- Ясно, сэр.
- Теперь попробуем с ручкой управления. Сильно ты ее не двигаешь, видишь?
Я посмотрел на руку инструктора, державшую ручку. Двигалась она более чем. Верхушка ручки дрожала в какой-то лихорадочной гармонии со всей трясущейся машиной.
- Я бы сказал, что она здорово движется, сэр.
- Я не сказал, что она не движется. Я сказал, что сильно ты ее не двигаешь. В этом разница. H-23 знаменит тем, что ручку нужно постоянно двигать. Это из-за всей этой несбалансированной хрени, которая наверху крутится. Попробуй. Отдаю.
- Взял, - я схватил ручку так, что побелели костяшки пальцев. Я ощутил сразу несколько сильных вибраций, бьющих в разных направлениях. Инструктор держал все остальное управление. Несколько секунд H-23 висел неподвижно, а потом начал дрейфовать влево. Я потянул тугую ручку вправо, чтобы парировать. Ничего не произошло. Нас все еще тащило влево. Я сильнее отклонил ручку вправо. Вертолет остановился, но вместо того, чтобы висеть устойчиво, наклонился вправо и полетел туда. Было такое чувство, что напрямую машиной управлять невозможно. Я быстро толкнул ручку влево, но машина все еще летела вправо. У вертолета явно был характер, и очень упрямый характер. Ой-ой-ой, машина озверела, подумал я. Ой-ой-ой, черт возьми. Я надавил сильнее и вертолет опять остановился, вроде бы став управляемым, а потом его понесло в другую сторону.
- Мне больше по душе, если бы ты держал вертолет над каким-нибудь одним местом, которое мы оба знаем. Если ты не против.
- Так точно, сэр.
После серии неуверенных шатаний в разные стороны я все же почувствовал задержку в управлении. Минут через пять, вспотев, я все же смог держаться в квадрате десять на десять футов.
- Ну что, ас? Получилось.
- Спасибо, сэр.
- С циклическим шагом ты разобрался. Дальше попробуем все разом. Как, парень? Готов?
- Так точно, сэр.
- Ладно, отдаю.
- Взял.
Ручка управления дергала мою руку, шаг-газ толкался, педали били по ногам, но на какое-то мгновение у меня все было под контролем. Я висел в трех футах над землей, на настоящем вертолете. Мое потное лицо начало расплываться в улыбке. Оп - и иллюзия резко кончилась. Пока я пытался держаться на одном месте, работая ручкой, мы начали подниматься. Я опустил шаг-газ, и заметил, что нас понесло назад, и быстро. Толкнул ручку вперед и увидел, что мы успели развернуться на девяносто градусов от начального положения. Я исправил это педалями. Каждый орган управления воевал со мной независимо от других. Я забыл, что надо дать левую ногу, подняв шаг-газ. Я забыл о задержке в циклическом шаге. Мы кружились, нас беспорядочно болтало в разные стороны, кренило, все это происходило на разной высоте. Под контролем явно надо было держать слишком много вещей. Инструктор, человек действительно отважный, позволял ревущему, крутящемуся вертолету выделывать коленца над всем полем, а я толкал педали, качал шаг-газ, дергал ручку управления, и все без толку. Чувство был такое, что в руках у меня оборванные вожжи, а лошади понесли и мчатся к пропасти. Я не мог удерживать машину ни в одном месте, какое бы ни выбрал.
- Взял, - и инструктор взял управление. Обороты двигателя и винта вернулись на зеленые сектора, мы опустились с пятнадцати футов до трех, развернулись от солнца к дереву и подлетели к тому месту, с которого все и началось. Я чувствовал, что проиграл полностью.
- Ну что, ас? Мне сказали, что с тобой все нормально. Оказывается, не врали.
- В смысле, сэр?
- Ты прирожденный вертолетчик.
- Прирожденный? Сэр, да меня же по всему полю мотало.
- Тут особо не волнуйся. Мы каждый раз будем брать поле поменьше.
Наше настоящее обучение с постоянными инструкторами началось на следующий день на учебном поле, одном из многих, разбросанных по прериям Техаса. На учебных полях каждый вылет проходил на своей личной территории; таким образом начинающие и опытные курсанты были отделены друг от друга. Первой сложной задачей был самостоятельный вылет. До этого момента инструкторы сосредотачивались на основных маневрах - висения, взлеты, посадки и учебные вынужденные посадки, которые называются "авторотация".
В армии нас учили летать так, как будто двигатель может отказать в любое мгновение. В ходе тренировок, висите вы, взлетаете, садитесь или просто летите по маршруту, инструктор мог "обрезать" газ, чтобы посмотреть, как вы отреагируете. Когда он решал, что вы выживете при настоящем отказе, то давал допуск к самостоятельному вылету.
Мой инструктор, Том Андерсон, "обрезал", когда мы тащились боком, или влетали в чей-то вихрь от винта, или "всплывали" слишком высоко при висении. Он хотел посмотреть, что мы будем делать, когда что-то еще пошло не так. К этому нельзя было подготовиться заранее. Мы научились действовать при отказе автоматически.
Есть два способа авторотации. В висении, при отказе двигателя, вы держите шаг-газ там, где он и был, пока полозья не окажутся в шести дюймах над землей, а потом вы поднимаете его, чтобы посадка получилась мягкой. В горизонтальном полете вы тут же опускаете шаг-газ вниз до упора, чтобы шаг винта стал нейтральным. Когда такое происходит, винт продолжает вращаться, создавая подъемную силу, а вертолет снижается. Если держать шаг в нормальном положении, то лопасти начнут замедляться и остановятся. Они остаются жесткими только за счет центробежной силы, а потому остановившиеся лопасти просто сложатся и вертолет рухнет вниз, как наковальня обтекаемой формы. Не сбросить шаг - это смертельно. Авторотации проходят быстро. "Хиллер" в авторотации снижается со скоростью 1700 футов в минуту. На высоте в 500 футов при отказе двигателя у нас было двадцать секунд на то, чтобы сбросить шаг, выбрать площадку и сесть. В этом коротком планировании нужно было подлететь к любому открытому месту на поле. Примерно в пятидесяти футах над землей вы берете ручку управления на себя, выравнивая машину и пытаясь замедлить ее от скорости в 45 узлов до нуля. Подняв нос, вы выжидаете, когда рулевой винт приблизится к земле, немножко добавляете шаг и выравниваетесь. Остаток шага остается на то, чтобы сделать посадку мягкой. Это в теории.
В первые разы я слишком сильно бился о землю, поднимал шаг слишком рано или садился косо. Немного попрактиковавшись над стоянкой и по трассе, мы должны были подлететь к взлетной отметке в конце одной из трасс. Там мне надо было зависнуть, переговорить с вышкой и быть готовым в любой момент перейти в авторотацию с висения.
- Ноль-семь-девять, трасса три, к взлету готов, - сказав это, я должен был развернуться на девяносто градусов, дождаться разрешения и взлететь.
Чтобы взлететь с висения, вы слегка отдаете ручку управления от себя и добавляете мощности, потянув шаг-газ, одновременно соответствующим образом повернув ручку коррекции газа, чтобы обороты остались прежними. Вертолет начнет разгоняться над землей практически на высоте висения, пока не начнется эффект косой обдувки винта. Это означает, что на определенной скорости - для H-23 "Хиллер" она составляет примерно 20 миль в час - винт начинает работать в невозмущенном воздухе и неожиданно становится более эффективным. В этот момент вы чувствуете, как машина резко переходит в набор. (Таким образом можно поднять в воздух перегруженный вертолет - даже если он не может зависнуть, то в состоянии взлететь, если взлетать с разбега). С этого момента вы пытаетесь выдерживать постоянную скорость и набор, пока не достигнете высоты, на которой повернете на маршрут. Поскольку на поле шесть трасс, держаться на маршруте было очень важно. У курсантов столкновения в воздухе случались нередко.
Взлетев, после каждого разворота на "коробочке", мы могли встретиться с авторотацией. После нескольких кругов и отработки взлетов и посадок, инструктор обычно уводил нас на местность и заставлял работать над полетом по маршруту и авторотациями. Каждый день мы проводили час в кабине и три-четыре часа на наблюдательном пункте, следя за полетами наших одноклассников. Мы изучали учебные планы по освоению маневров. Мы сидели в классах, штудируя аэродинамику, метеорологию и техобслуживание. Мы жили полетами. И с нетерпением ждали, когда кто-нибудь из нас сделает самостоятельный вылет.
Через две недели одному это удалось. Мы, по традиции, бросили его в пруд. И теперь он мог носить свою шапку козырьком вперед. К концу третьей недели в этот пруд побросали почти половину из нас, эта половина тоже смогла носить шапки козырьком вперед и я был в ее числе. В конце четвертой недели тех, кто так и не вылетел самостоятельно, отстранили от дальнейшего обучения.
Следующей задачей было освоить главные маневры достаточно хорошо, чтобы пройти экзаменационный вылет. Теперь каждый день мы летали больше. Час я летал вдвоем с Андерсоном. Кроме того, он назначал нам еще полтора самостоятельных часа, в ходе которых мы должны были устранить ошибки, на которые он нам указал. Когда мы вновь отправлялись в полет с инструктором, то должны были действовать лучше. Если инструктор доволен, это значит, что вы станете пилотом и уоррент-офицером, а не рядовым-пехотинцем. Правильно маневрировать в воздухе и беспокоиться на земле о том, хорошо ли получилось - только этим мы и занимались.
Инструкторы считали, что ошибка курсанта - это умышленное покушение на их жизнь и действовали соответственно. (Когда я сам стал инструктором в той же школе, то прекрасно их понял). Выражать свое неудовольствие инструкторы могли по-разному. По большей части, они начали орать по переговорному устройству, если видели, что курсант повторяет ошибку. Минимум один из них бил своих учеников ручкой по ногам. Все ставили плохие оценки, чтобы подчеркнуть скверную успеваемость. Любимым же приемом Тома Андерсона была демонстрация страшного разочарования.
За неделю до главного экзамена, когда я вел вертолет к полю, Андерсон "обрезал". Я немедленно сбросил шаг, развернулся против ветра (все, что летает, садится против ветра, это снижает посадочную скорость) и пошел вниз на авторотации, как автомат. Я очень гордился тем, что быстро сбросил шаг и собирался прямо так и сесть, против ветра. Но Андерсон выбрал место, где разворот против ветра был, к тому же, и разворотом в сторону здоровенной линии электропередач. А я, будучи тупым кандидатом, сосредоточился на том, чтобы выполнить маневр "по списку". Краем глаза я заметил, как Андерсон сокрушенно качает головой. Моя гордость и чувство уверенности в себе мигом сменились диким ужасом. Я резко отвернул от линии, но теперь был уже слишком низко и шел на ряд деревьев. Андерсон продолжал горестно качать головой.
- Взял, - сказал Андерсон. Его безнадежный тон дополнил фразу безо всяких слов. "Взял, придурок". Я кивнул в знак согласия. Как я только не разглядел эти провода? Андерсон перевел вертолет в нормальный полет, вернул газ и плавно повел нас от деревьев. Вид у него был такой, будто он кого-то хоронил.
- Боб, если ты влетишь в провода, ты убьешься, - и в этот момент я бы лучше убился, чем глядел на его разочарование. На высоте он вернул мне управление:
- Полетели к полю. Может, ты хоть сядешь так, что нас не покалечишь, - и он вздохнул.
Я с готовностью кивнул. Я определенно хотел довести нас до дома без приключений.
- Взял, - сказал я.
Андерсон кивнул и откинулся на спинку, скрестив руки на груди. Когда я развернулся в сторону поля, он опять "обрезал", в том же месте, рядом с той же линией. Но на этот раз я сначала выбрал ровное место и уже потом развернулся, чтобы зайти на него против ветра. Андерсон сидел и ничего не делал. Когда мы были за пятьдесят футов от места, которое я выбрал и он не взял управление, я понял, что он хочет, чтобы я прошел до конца. Я ударился о землю и проскользил двадцать футов до мелкой канавы, которую не заметил.
- Ну вот, уже лучше, - сказал он, улыбаясь.
И с этого момента я знал, что сдам экзамен.
После экзамена мы сосредоточились на сложных маневрах: взлеты и посадки на ограниченных пространствах и вершинах, навигация, ночные полеты, ночные авторотации. Андерсон очень осторожно показал нам процедуру входа и выхода на ограниченные площадки. Идея была в том, чтобы минимизировать ущерб. Курсант, вертолет которого пошатывается в ограниченном пространстве - это почти готовая катастрофа. Вы делаете круги вокруг площадки, которую выбрали, пока не определитесь с лучшим вариантом захода: над самыми низкими преградами, против ветра. Потом выбираете нужную точку и садитесь. На земле вы блокируете шаг-газ в нижней позиции и выходите из вертолета, не заглушая двигатель. Потом кладете на землю под кабиной камень или палку, так, чтобы было видно изнутри. Потом идете к подветренной стороне площадки, отмерив дистанцию, равную длине вертолета, плюс еще пять шагов для запаса от ближайшей преграды и ставите еще одну отметку. Потом, сделав еще один промер шагами, решаете, сможете ли развернуться в висении над первой отметкой так, чтобы не задеть деревья с наветренной стороны. Если сможете, то оценка местности закончена и вы возвращаетесь в машину. Если развернуться нельзя и вам придется лететь хвостом вперед от наветренной до подветренной отметки, вам нужно поставить серию отметок между этими двумя точками, чтобы они направляли вас в таком полете.
Все площадки были разными. Некоторые требовали кучи промеров и отметок. Другие же были настолько крупными и открытыми, что возня с отметками казалась бессмысленной. Спустя несколько месяцев, во Вьетнаме я заметил, что непроизвольно анализирую каждую площадку перед посадкой. Рефлексы срабатывали.
Иногда, чтобы сберечь время, Андерсон брал с собой двух курсантов. Однажды мы сели на очень маленькой, стесненной площадке, которая была помечена покрышкой, выкрашенной красным - это означало, что садиться здесь разрешено только инструкторам. Когда мы висели у переднего края площадки, рулевой винт был всего в нескольких футах от преграды. Андерсон чуть подвинулся назад и попытался взлететь. Против нас было несколько факторов. Во-первых, было очень жарко, плотность воздуха была снижена и он давал меньшую подъемную силу. (Плотность зависит от высоты, температуры и влажности. Горячий и влажный воздух снижает плотность; холодный, сухой - повышает). Во-вторых, для такой плотности машина была перегружена. (Абсолютно нормальное состояние для Вьетнама). Андерсон попытался перескочить через деревья впереди нас и был вынужден прервать взлет, скользнув назад, к площадке. Подняться вертолет не мог. Я предложил выйти и дойти пешком до ближайшего поля.
- Не нужно, - сказал Андерсон.
Он перешел из висения в полет по крошечному кругу над площадкой, едва не задевая деревья лопастями. Я и мой одноклассник решили, что он свихнулся. Но после двух резких разворотов я понял, что он хочет сделать. Он разгонялся до скорости косой обдувки. Когда это удалось, Андерсон нацелился на промежуток между двумя деревьями и прошел. Получилось. Этот взлет я никогда не забуду. Выход есть всегда. Через несколько дней мои пять месяцев в Форт-Уолтерсе завершились часовым, выматывающим экзаменационным полетом, в ходе которого я показывал армейскому инспектору, чему научился. Наш класс должен был продолжить обучение в Форт-Ракер.
Мы прибыли из Уолтерса, имея за плечами 85 часов налета. Мы записали еще 88, отлетав их на H-19 "Сикорский", научившись садиться на ограниченные площадки без отметок, приземляться на вершины и сделав массу полетов на расстояние. В последний месяц мы должны были налетать 27 часов на вертолете, до которого все жаждали добраться - на белловском UH-1 "Ирокез", известном, как "Хьюи". Полеты на "Хьюи" были поделены на десять часов ориентации и семнадцать часов полета по приборам.
Обучение прогрессировало, а вот наш статус - отнюдь. В Уолтерсе мы стали старшими кандидатами, а в Ракере вновь превратились в младших курсантов. Впрочем, полным регрессом это назвать было нельзя. Женатым курсантам разрешили жить не на базе, вместе со своими женами.
Две учебных машины, на которых мы летали в Ракере знаменовали две вехи в истории развития вертолетов. H-19 "Сикорский", который смахивал на гигантского головастика с четырьмя колесами, был таким высоким, что в кабину нужно было подниматься по специальной лесенке. На этом монстре стоял тяжелый тринадцатицилиндровый звездообразный двигатель, съедавший изрядную часть возможной полезной нагрузки. Когда десять кресел в грузовом отсеке занимали пассажиры, то в большинстве случаев машина не могла висеть. Ей приходилось взлетать с разбегом даже при средней загрузке.
А "Хьюи", с его мощным и легким двигателем, сил хватало. Он мог зависнуть и взлететь с экипажем из двух человек и десятью пассажирами. Еще он был гораздо тише, легко запускался в холодное утро и его было легче обслуживать. Полеты на двух машинах были живой лекцией по истории вертолетостроения.
Но при всех своих недостатках H-19 был хорошим учебным вертолетом. В H-23 управление было напрямую связано с винтом и требовало больших усилий. На H-19 стояли гидроусилители и он нуждался лишь в легких прикосновениях. Чувствительное управление, плюс недостаток мощности делали его похожим на перегруженный "Хьюи".
Мы думали, что сейчас запрыгнем в новые вертолеты и покажем нашему новому инструктору, что мы - вертолетчики. При первой попытке у меня, как и у всех остальных, H-19 просто взял и опустился на землю.
- Это потому что ты слишком много дергаешь ручкой управления. Такие движения выбивают из-под диска винта воздушную подушку. Не двигай ручку, а прилагай давление. Если ты видишь, что она сместилась, значит было уже слишком сильно. На этой машине ты научишься деликатности в управлении.
Так и вышло. Через несколько часов я уже не думал, как она отвечает на мои движения. Мне даже понравилось водить это чудище.
Последние часов двадцать на H-19 мы провели в поле, изображая воздушные штурмы в составе курсантских вертолетных рот. Мы летали на разведку, днем и ночью выполняли перегоночные полеты и принимали участие в планировании штурмовых операций, выполняемых множеством вертолетов в разомкнутом строю.
Ближе к концу подготовки на H-19 в ходе наземных занятий мы стали все чаще и чаще видеть "Хьюи".
- "Хьюи" - новейший армейский многоцелевой вертолет, - раздался голос за кадром, и экран заполнил "Хьюи", летящий на малой высоте. Камера дала крупный план на втулку винта, вращающуюся над гондолой двигателя. - Газотурбинный двигатель T53-L-11 развивает мощность в 1100 лошадиных сил, однако весит лишь пятьсот фунтов. В общем, турбина - это реактивный двигатель, но в его выхлоп помещен вентилятор[3].
Анимационная вставка показала двигатель в разрезе. Двенадцатидюймовый вентилятор вращался в потоке газов, выходящих из реактивного двигателя.
- Этот вентилятор связан с трансмиссией валом, проходящим через двигатель. Давление газов, идущих через вентилятор создает достаточно мощности, чтобы вращать сорокафутовый несущий винт и восьмифутовый рулевой винт и поднимать в воздух машину весом в 5000 фунтов, плюс 4500 фунтов полезной нагрузки.
Анимация растворилась и мы увидели уходящий "Хьюи", готовящийся спикировать на джунгли.
- Обтекаемая конструкция "Хьюи" позволяет выдерживать крейсерскую скорость в 120 узлов.
Тут мы захохотали, потому что наш H-19 летал на скорости в 80 узлов. Дальше в фильме показали "Хьюи" на посадочной площадке. Как и сказал комментатор, он принялся подниматься вертикально.
- Хотя это и не рекомендуется, в обычный день "Хьюи" способен подняться вертикально до высоты в 10000 футов.
Дальше фильм показывал разные модификации "Хьюи". Медицинский (медэвак), который мог нести шесть носилок, ганшип с пулеметами, ракетами и гранатометами, где прицеливание выполнял пилот[4] и транспортный вертолет - слик, который брал десятерых солдат, плюс еще два члена экипажа вели огонь из пулеметов в дверях.
Первое мое впечатление от машины было - это просто песня. Когда инструктор нажал кнопку стартера на рычаге шаг-газа и двигатель начал медленно раскручивать лопасти, не раздалось отрывистого кашля и рева, к которым я так привык. На рабочих оборотах не было грохота, вибрации, тряски, только мягкий вой турбины. Инструктор дал мне знак, чтобы я поднял шаг-газ. Несущий винт слегка загудел, увеличивая шаг и машина оторвалась от земли так, будто падала в небо. Я слишком сильно нажал на педали и хвост вильнул туда-сюда. Это был обычный эффект от чувствительного управления; он назывался "Хьюи шаркнул".
Тяжелый гул несущего винта - это характерное "вуп-вуп-вуп" - шел из-за его размера. Сорок восемь футов от законцовки до законцовки, плюс хорда (ширина) в 21 дюйм. Балластные грузы в законцовках придавали всей системе сильнейшую инерцию. Инструктор показал это, использовав трюк, на который способен лишь "Хьюи". На земле при нормальных оборотах винта (330 в минуту) он заглушил двигатель, поднял машину в висение на четыре фута, сделал полный оборот и опять посадил. Невероятно! Любой другой вертолет не поднялся бы ни на дюйм, так бы и остался на земле, пока винт не остановится. Эти большие металлические утяжеленные лопасти здорово послужили мне во Вьетнаме. С их мощью и инерцией я легко рубил всякие мелкие ветки.
В ходе ознакомления с "Хьюи" Пэйшнс гоняла меня дома по контрольным картам. Ее методом была негативная мотивация. Если я ошибался, она пинала меня по голени. Я так хорошо выучился, что даже сейчас, когда я вспоминаю предполетную карту "Хьюи", нога начинает болеть. Мы летали по часу каждый день и этого хватило, чтобы завершить ознакомление. Дальше пошли полеты по приборам.
Мы были одними из первых курсантов, которые обучались слепым полетам. Обычно вертолетчики всегда поддерживали визуальный контакт с землей. Для старых пилотов ПВП (правила визуального полета) и ППП (правила полетов по приборам) были одним и тем же: "просто вижу поверхность" и "просто просматриваю поверхность". Если погода портится, летишь ниже и медленнее. Если испортилась совсем - садишься в чистом поле. Такая невинная философия доживала свой век. Вертолет отправлялся на войну, а на войне нельзя лететь низко и медленно или садиться просто потому, что погода испортилась.
Мне очень нравилось обучение слепым полетам. Вы поднимаетесь в "Хьюи" с инструктором, разворачиваете шторку (устройство, дающее вам возможность видеть только кабину) и летаете над всей Алабамой, выполняя посадки в аэропортах, которые никогда не видели, а потом возвращаетесь, так и не увидев ни земли, ни неба - ничего, кроме внутренностей кабины. На экзаменационном полете я слетал из Форт-Ракера в Гэйнсвилл, во Флориде и обратно, выполнив четыре захода на посадку на незнакомые аэродромы и два пересечения трасс. Полет, похожий на сон, продолжался четыре часа. Единственное, что говорило о том, что я лечу - движущиеся стрелки приборов и переговоры с разными диспетчерами. Эта подготовка понадобилась мне во Вьетнаме всего несколько раз, но когда это случалось, она спасала мне жизнь.
11 мая 1965 года мы получили погоны уоррент-офицеров и серебряные крылышки. На моем выпуске были мой отец, сестра и Пэйшнс с Джеком. (Мама заболела и не могла приехать). Я был очень горд. За двадцать три года моей жизни это были самые насыщенные десять месяцев. Шестьдесят процентов нашего выпуска отправились прямиком во Вьетнам. Я был среди тех сорока, которые считали, что им как-то повезло и они получат назначения в Штатах. Это была иллюзия. Я попросился (и был назначен) в 3-ю Транспортную роту, Форт-Бельвуар, Вирджиния - возить важных персон. Эта часть развозила конгрессменов и сенаторов по Вашингтону и поддерживала двадцатичетырехчасовую готовность, если придется срочно доставить кое-каких лиц в подземные бункера, в случае Если Станет Совсем Плохо. Оперативный цикл обычно занимал от восемнадцати месяцев до двух лет. Такая служба явно была слишком хороша для молодых пилотов. На нее должны были попадать старики. Военный городок был вылизан, городишко неподалеку - в смысле, Вашингтон, округ Колумбия - оказался занятным местом, а уж офицерский клуб у нас был просто шикарным, с видом на Потомак. Мы, дурачки, и в мыслях не держали, что нас просто отправили в зону ожидания, на несколько недель. Впервые после женитьбы Пэйшнс и я отправились покупать мебель для нашей первой квартиры.
Несколько недель жизнь была вполне нормальной. Я вставал по утрам, надевал оранжевый летный костюм и ехал на машине десять миль до аэродрома. Там проводил два-три часа, изучая двухвинтовой "Пясецкий". А потом просто болтался без дела, разговаривая с другими пилотами о полетах.
Некоторые из них успели побывать во Вьетнаме. Они говорили, что в Сайгоне можно купить стереосистему за треть американской цены. Вот и все, что я знал о Вьетнаме: отличное место, если соберешься покупать стереосистему. Многие из этих пилотов летали, выполняя задания по поддержке АРВ - Армии Республики Вьетнам. В этой войне надо было удерживать контроль над Южным Вьетнамом - перед лицом популярности Хо Ши Мина. Вьетнамские коммунисты на Юге - Вьетконг, или ВК, как их звали - не прекращали драться с того самого времени, как президент Зьем в 1956 году отказался проводить назначенные свободные выборы. Тогда я всего этого не знал, но что мне было известно, так это то, что пилоты были не особо высокого мнения о солдатах АРВ. Воевали они неохотно. Их везли на вертолетах в бои, которые почти всегда проигрывались. А ВК продолжал становиться все сильнее.
Через три недели после моего прибытия я получил приказ прибыть в Форт-Беннинг. Никакими объяснениями этот приказ не сопровождался.
- Что, блядь, такое в этом Форт-Беннинге? - спросил я друга, получившего такой же приказ.
- Я слышал, что формируют новую, большую дивизию. Похоже, нас во Вьетнам пошлют.
- Чего?
В Форт-Беннинге дислоцировалась 11-я Воздушно-штурмовая дивизия (экспериментальная). Там уже больше двух лет отрабатывалась концепция вертолетного воздушного штурма. После больших учений в Каролине, в ходе которых 11-я Воздушно-штурмовая воевала с условным противником (его изображали части 101-й Воздушно-десантной дивизии), было решено, что концепция действительно работает и настала пора формировать настоящую воздушно-штурмовую дивизию, чтобы послать ее во Вьетнам. Поскольку все вертолеты и пилоты уже были на месте, дивизия просто поменяла название, став 1-й Кавалерийской (Аэромобильной) и сейчас усиливалась новыми пилотами и машинами, чтобы укомплектоваться полностью.
В середине июня в Беннинг прибыли сотни пилотов, но до 28 июля нам говорили, что у такого усиления нет особых причин. "Слухи о том, что мы отправляемся во Вьетнам ничего под собой не имеют, но не снимайте жилье внаем", - так нам сказали.
Нам дали ускоренный курс по некоторым летным приемам, которые изобрели дивизионные ветераны. Их специальностью был полет на малой высоте - так называемый "контурный полет". Предполагалось, что такая техника минимизирует огонь с земли. У них был специальный маршрут, "курс уверенности", где нас обучили разным трюкам - к примеру, полету под проводами и разворотам на такой высоте, что законцовки лопастей почти задевали землю. Ковбои, что еще скажешь.
В одном таком вылете со "старичком" по имени Билл Джеймс, я испытал самый низкий и скоростной пролет, какой только видел. С нами были еще три пилота ВВС. Джеймс подлетел к железнодорожному пути, по бокам которого стояли высокие деревья. Разогнавшись больше, чем до 100 узлов, он нырнул в этот канал так, что лопасти мели почти по верхушкам. Скорость ослепляла. Пилоты ВВС заорали:
- Да он чокнулся! Скажи ему, чтобы остановился! Стой!
Услышав эти вопли, Джеймс добавил скорости. На 120 узлах, между двумя рядами деревьев, мир превращается в зеленую пелену. Как Джеймс ухитрялся что-то разглядеть - понятия не имею.
Еще одной процедурой, которую отработали в дивизии, был полет в строю. В летной школе строй, в котором мы летали, можно было описать как два или больше вертолетов, летящих в виду друг друга в одном и том же небе. Нас не учили полетам в сомкнутом строю; считалось, что это слишком опасно. Однако, если четыре "Хьюи" должны разом сесть на маленькую зону высадки, нужно, чтобы они летели, садились и взлетали очень близко друг от друга. Сближение измерялось в диаметрах винта. Для ветеранов оно составляло один-три диаметра. В реальности они летали на одном, или даже меньше. Когда я впервые это увидел, в моей голове так и заплясали видения: винты, вращающиеся в противоположные стороны, схлестываются и разлетаются вдребезги. Говорили, что эти ненормальные летают и с перекрытием дисков винтов, просто удовольствия ради. Я видел все эти приемы - полеты на малой высоте и в строю - куда чаще, чем делал их сам. У нас было очень мало времени. Новым пилотам надо было получать опыт вождения "Хьюи" и воздушно-штурмовую подготовку для Вьетнама. Когда объявили, что мы должны сдать нижнее белье, чтобы его перекрасили в зеленый и выкрасить шлемы тем же цветом, то мы поняли, что наш час близок. 28 июля я услышал, как президент Джонсон сообщает по телевидению, что "Мы остаемся во Вьетнаме" и "Я приказал отправить во Вьетнам Аэромобильную дивизию". И меня охватила смесь страха и восторга. Игры кончились. Для вертолетчиков жизнь становилась очень серьезной. На следующий день, в приступе какого-то угрюмого рационализма я купил себе двуствольный "Дерринджер" - тайное оружие последнего шанса.
Моя сестра Сюзан приехала из Флориды, чтобы забрать Пэйшнс и Джека. Я чувствовал себя чудовищно обманутым. Мне не дали ни шанса прожить хотя бы месяц нормальной человеческой жизнью с моей женой и сыном. Теперь я уезжал на год, а может, и навсегда. Пэйшнс и Джек прожили пять месяцев в душной комнате в Техасе, четыре месяца в трейлере в Алабаме, месяц в пустой квартире в Вирджинии и теперь еще месяц в еще одном трейлере в Джорджии. Я чувствовал, что не смог хорошо о них позаботиться и теперь, в довершение всего, я уезжал.
Вдобавок, я не особо верил во все эти военные дела. Теперь Вьетнам был достаточно мне интересен для того, чтобы я начал о нем читать, и я подумал, что у вьетнамцев должно быть право решать, какое правительство им нужно - так, как это делаем мы. Если они хотят быть коммунистами, что ж, пусть будут. Коммунизм им, наверное, не понравится, но ведь каждый должен совершить свои ошибки. Если демократический капитализм для них лучше, пусть дерутся за него.
Возможно, все эти мысли насчет того, что Вьетнам - это надувательство, шли из-за моего страха умереть молодым. Этакое прозрение, неважно, политическое или нет, которое случилось слишком поздно. Я ехал на войну. Армия научила меня водить вертолет и за это я должен был отдать ей три года своей жизни. Вот вам и пожалуйста.
Я поднял Джека и мы улыбнулись в объектив. Пэйшнс щелкнула затвором. Потом мы поехали в форт. Солдаты забрасывали вещмешки в автобусы, я обнял Пэйшнс и она заплакала. В оцепенении я смотрел, как моя сестра, моя жена и мой сын садятся в машину и уезжают. На стоянке сотни людей в зеленом метались между автобусами "Грейхаунд", а мне было дико одиноко.
Мы доехали от Коламбуса до Мобила, чтобы подняться на борт "Кроэйтана". Для переброски целой дивизии на другой конец мира понадобились четыре авианосца, шесть войсковых транспортов и семь сухогрузов. Передовая часть численностью в тысячу человек была переброшена по воздуху. Мы должны были встретиться с ним близ деревни Ан Кхе.
Поднялись на борт. Я боролся со своей огромным мешком, продираясь через темные коридоры. Когда пролезал через люк, мешок оборвал мне пуговицу с формы. Воздух был затхлым, отдающим плесенью; стальные переборки были чешуйчатыми от ржавчины. Я добрался до палубы, находившейся непосредственно под полетной палубой и подтянул мешок к люку, прикидывая, как бы спустить его, чтобы ничего не разбить.
- Швыряй его вниз, чиф, - крикнул уоррент, стоявший снизу у трапа. Он был на палубе, где мы должны были расположиться.
- Мешок? - спросил я.
- Конечно. Швырни мне его, иначе не спустишь.
- Да в нем весу, как во мне.
- Чиф, ты затор хочешь устроить? Швыряй, говорю.
Когда я его бросил, уоррент сделал шаг назад. Мешок с грохотом врезался в стальную палубу.
- Я думал, ты его ловить собираешься.
- Я что, сказал, что собираюсь? - ухмыльнулся уоррент. - Вот твоя койка, располагайся. Счастливо нам доехать.
Глава 2
Путешествие в августе
Нам не нужна все растущая борьба с последствиями, которые нельзя предвидеть. И мы не станем похваляться нашей мощью, запугивая других. Но мы не сдадимся и не станем отступать.
Линдон Б. Джонсон, 28 июля 1965 г.
В корабельной давке я наконец-то встретил всех офицеров своей роты. В ходе обучения и лихорадочных сборов в Форт-Беннинг я так и не запомнил, кто есть кто.
Я попал в Роту Б 229-го вертолетно-штурмового батальона, одного из двух таких батальонов 1-й Кавалерийской дивизии. Командиром нашей роты был майор Джон Филдс; через несколько месяцев после нашего прибытия во Вьетнам его заменят. Филдса любили, но я его толком так и не узнал. Командиром же моего взвода был капитан Роберт Шейкер, чернокожий, высокий, тощий и очень хороший профессионал - крепкий орешек, то есть. Командиром отделения и офицером, с которым мне придется иметь дело больше всего, был капитан Дэн Фаррис, плотный мужик с вмонтированной улыбкой. Военный, но с отличным душевным равновесием.
- Коннорс, блин, ты мне локтем в глаз заехал, - прорычал Лен Райкер, высокий и худой второй чиф-уоррент.
- Извини, Лен. Спасжилет заебал вконец.
Шло шлюпочное учение, мы ждали, когда подойдут с проверкой энсин Уолл и полковник Догвелл, а Коннорс без устали сражался со своим жилетом. Если бы нам пришлось ждать полчаса, то эти полчаса он бы его и надевал. Коннорс был не только ротным инструктором, но еще и местным клоуном.
- Вот, - он просунул плечо под ремень, резко выпрямился и грохнулся рядом со своим приятелем, Банджо Бэйтсом. - Извини, не попал.
- Ты смотри, Коннорс. Нет у меня настроения на твои приколы глядеть, - и Банджо скрестил руки, хмуро глядя на свой спасжилет и не замечая Коннорса. Бэйтс почти всегда выглядел раздраженным, за исключением случаев, когда до него, как сейчас, добирался Коннорс. Коннорс продолжал ухмыляться Банджо; ответная угрюмость его не смущала.
- Хуйня какая-то, - сказал Банджо со злостью. - Мало того, что я должен каждый день заниматься этими дебильными шлюпочными учениями, чтобы все видели, что я могу надеть жилет, так я еще и должен надевать его в компании таких придурков, как ты, Коннорс.
Тут он повернулся и ему пришлось улыбнуться в ответ на ухмылку Коннорса.
- Вольно, - сказал Шейкер. Фаррис и другой командир отделения скомандовали "вольно". - Ладно. Перекличка.
И Шейкер начал зачитывать фамилии.
Я все еще не знал по именам большинство людей своего взвода. В другом взводе я знал Уэндалла, фотографа-маньяка и его приятеля Барбера, а еще моделиста, капитана Морриса и его друга, второго чиф-уоррента Деккера.
- Дэйзи.
- Здесь, - капитан Дон Дэйзи любил спорить о политике и много играл в шахматы.
- Фаррис, - капитан Дэн Фаррис, он мне сразу понравился.
- Готлер, - у второго чиф-уоррента Фрэнка Готлера был мягкий голос с легким немецким акцентом. Готлер рассказывал, что немного летал в Люфтваффе.
- Кайзер, - второй чиф-уоррент Билл Кайзер, невысокий, с быстрым, пронзительным взглядом. Настроен он был всегда агрессивно, подколок не принимал, постоянно играл и по большей части выигрывал. Если бы его назначили не на слики, а на ганшипы, наверное, он стал бы настоящим дьяволом.
- Лиз, - третий чиф-уоррент Рон Лиз, самый старший по званию из уоррентов взвода; его звание примерно равнялось капитанскому. Лиз был хрупкого, почти эльфийского сложения и имел очень серьезный боевой опыт: он водил планеры на Тихом океане и истребители в Корее. Часто он вполголоса переговаривался с Готлером. В кавалерийской дивизии он был новичок. Вызвался добровольцем во Вьетнам с кабинетной работы. Лучший пилот роты после Коннорса, и уж конечно, пороху понюхал больше всех.
- Мейсон, - первый уоррент-офицер Мейсон. Я. Новейшее приобретение части, только что из летной школы, 250 часов налета. Пять футов десять дюймов, 140 фунтов веса, русые волосы, которые я отважно отпускал длиннее, чем у других. Скуластый, раскосый. Держался, как мог.
- Нэйт, - еще один второй чиф-уоррент. Он постоянно курил трубку; его голос был куда глубже, чем могло показаться по его легкому телосложению.
- Реслер, - первый уоррент-офицер Гэри Реслер. Еще один новичок в Кавалерии и армейской авиации.
- Райкер.
- Здесь, - Райкер был краснолиц, а получив от Коннорса локтем в глаз, стал вообще цвета вареного рака. Очень серьезный человек, почти без чувства юмора.
- Ладно, - капитан Шейкер захлопнул папку, взял ее под мышку и принялся дожидаться проверки. Он, в отличие от нас, был одет не в мятый летный комбез, а в форму; его ботинки сверкали. Командир взвода, он очень серьезно относился к тому, чтобы сначала быть военным и лишь потом авиатором.
Как раз когда Шейкер закончил, энсин Уолл, представитель флота и полковник Роджер Догвелл, армейский, неторопливо вышли из-за угла. Казалось, что Уолл постоянно готов рассмеяться. Он был единственным флотским на борту, а потому отвечал за корабль и был равен по должности Догвеллу[5]. Догвелл был человеком крупным; казалось, что он был бы не прочь завязать энсина каким-нибудь хорошим узлом. Шейкер небрежно отдал честь и ухмыляющийся энсин постучал ему пальцем по лбу. Догвелл нахмурился.
- Все здесь? - спросил энсин.
- Так точно, мистер Уолл, все здесь, - судя по тону Шейкера, ему хотелось спросить: а ты думал, они в парке гуляют?
- Сэр, а где Банджо? - вдруг спросил Коннорс.
- Я здесь, козлина, - Банджо ткнул Коннорса локтем под ребра.
- Ну слава Богу, слава Богу.
- Хорош, - Шейкер раздраженно обернулся. Уолл заулыбался. Догвелл выглядел по-настоящему злым. За все время плавания я слышал от полковника только одно слово: "Пилоты".
За завтраком Лиз уселся рядом со мной.
- Я назначил тебя пилотом. Перегонишь вертолет с авианосца, когда прибудем в Ки Нхон, - и он улыбнулся.
- Правда? - я попытался улыбнуться в ответ. Я не был уверен, что нормально поведу "Хьюи".
- Что такое? Тебе нехорошо? Съел что-то не то?
- Нет, все то. Не знаю, смогу ли взлететь на "Хьюи" с авианосца.
Лиз показал мне карандашную записку:
- Тут сказано, что ты сдал на управление "Хьюи". Всеми четырьмя моделями, - и он посмотрел на меня.
- Ну, я на них летал, но по большей части под шторкой, на высоте. У меня примерно десять часов визуальных полетов.
- Ты давно из летной школы? - и я увидел веселье в его глазах; он смотрел то в бумаги, то на меня.
- Выпустился в середине мая.
- И значит, не очень уверен, как взлетишь с корабля?
- Да.
- Ладно, - он положил записки на скатерть, рядом со своим подносом. - Я только что переназначил тебя. Будешь летать со мной.
- Спасибо. Не хотелось бы завершить командировку взлетом с авианосца.
- А, наверняка, ничего бы с тобой не случилось. Но мне нужен второй пилот. А тебе, судя по твоим словам, нужна практика.
После завтрака я отправился к своей койке за проверочной картой. Я начал забывать предстартовые процедуры. Достал карту из мешка и пошел в ангар - найти там "Хьюи", чтобы попрактиковаться.
Коридор от нашего кубрика до столовой выглядел как джунгли; он был забит разными коробками, мешками, бухтами троса, бочками, ящиками и вертолетами. Обычно там было полно народу, но в промежуток между сменами вахт я был один. На середине палубы я протиснулся между двумя фюзеляжами и отправился туда, где лампа освещала кабину "Хьюи" - достаточно далеко, чтобы меня никто не увидел. Я бы не хотел, чтобы меня за этим делом застали опытные пилоты. Каждый из них мог пробежаться по всей процедуре с такой же легкостью, с какой я чиркал своей "Зиппо".
Я открыл левую дверь. В кабине все было в точности, как и раньше, если не считать бронеспинок у пилотских кресел. Броня означала, что по кабине будут летать пули. И зачем я так спорил с комиссией по отчислению?
Одну из этих машин я поведу в бой - то, о чем я никогда не мечтал в детстве. Мне хотелось спасать жертв наводнения, очаровательных девушек, или парить над вершинами деревьев, собирая яблоки. Ни в одной из моих фантазий не было людей, которые стреляли бы в меня.
Я сел в командирское кресло, оно справа, и огляделся. Наш "Хьюи" был сликом, он не нес оружия, если не считать пулеметов в дверях, из которых будут вести огонь борттехник и стрелок. Наша задача - доставлять пехоту в зоны высадки. Те, кто на земле, постараются нас сбить. Мы же, в отличие от пилотов ганшипов, не сможем стрелять в ответ. Я даже представить не смог, на что все это будет похоже.
Броня добавила к вертолету 350 фунтов веса; это заняло место двух пехотинцев. Я постучал по ней костяшками пальцев. Вокруг кресла и под ним были металлокерамические панели в полдюйма толщиной; само же кресло представляло из себя алюминиевый каркас, на который натянули красную нейлоновую сетку. Бронепанель рядом с дверью выдвигалась вперед - защита для корпуса, но не для головы. Когда мы прибудем во Вьетнам, нам выдадут бронежилеты. С ними защита, пожалуй, станет полной. Я не мог представить пулю, которая пришлась бы во что-то, кроме как в броню. Это потому что в ангаре "Кроэйтана" никто не стрелял.
Я положил карту на радиопанель между креслами пилотов и обернулся, чтобы взглянуть на грузовой отсек. Он был U-образной формы - из-за броневых экранов, прикрывавших гидравлику и трансмиссию непосредственно под ротором винта. С двух сторон должны были стоять пулеметчики. Их М-60 крепились на турелях, но в течение первых двух месяцев пулеметы будут просто привязаны к эластичным тросам, свисающим сверху. Когда на борту были бортинженер и стрелок, грузовой отсек мог вместить восемь-десять солдат.
Я повернулся обратно, к приборной доске и расслабился. "Кроэйтан" покачивался на волнах, а я проходил по процедурам и вспоминал Пэйшнс.
- Если так сидеть целый день, то тут и дровосек придушил бы кого-нибудь, смеха ради, - так говорил Деккер. Деккер был арканзасцем из другого взвода. Вечно запыленный, неряшливый, и даже песочный ежик волос на его голове выглядел растрепанным. Он всегда был рядом со своим земляком, капитаном Моррисом и они перебрасывались всякими поговорками южан - "Довольный, как дохлый пес на солнцепеке".
Моррису было почти сорок. Хотя он и перешучивался с Деккером, но выглядел встревоженным. Он бриолинил свои редеющие черные волосы, а в уголках рта у него залегли задумчивые складки - последствие многих лет сосредоточенности. Моррис был моделистом. Он раздобыл у боцмана чертежи "Кроэйтана" и большую часть времени проводил за постройкой детальной модели корабля. Он даже нанес ржавчину в нужные места. Когда мне надоедало глазеть с носа или играть в шахматы, я частенько шел посмотреть, как работает Моррис. Это завораживало. По движениям его умелых рук и миролюбивому взгляду я видел, что ему нравилось делать то, что он делал. Но почему "Кроэйтан"? Моррис объяснил, что "Кроэйтан" был последним в своем роде. Моррис мне нравился и я его уважал. В эти бесконечные дни он, похоже, держался лучше, чем я сам.
Если бы у меня было любимое время суток, то им стал бы конец второй половины дня, когда солнце уже опускалось. Однажды я стоял на носу, глядя на то, как солнце уходит ближе к горизонту и вдруг заметил что-то впереди. Контакт с инопланетянами. Мы не одиноки.
На нос вышел человек и поставил локти на фальшборт, чтобы удобнее было держать большой бинокль. То, что было перед нами было темным и извивалось, словно морской змей.
- Ветвь, похоже, - сказал моряк. - И на ней что-то есть. А что, пока не знаю.
Мы подождали.
- Это чайки на ней сидят, - объявил он растущей толпе. - Они на нас не смотрят. Похоже, не знают о нас.
"Кроэйтан" шел курсом на столкновение с двадцатифутовой ветвью и двумя ее пассажирами.
Я глянул на мостик, с правой стороны летной палубы. Какой-то парень в футболке высунулся из-за стекла, показывая вперед.
- Эти парни хотят переехать птичек, - сказал только что подошедший Деккер. - Это ж как собаку отодрать или мусор раскидать.
На носу уже столпились человек пятьдесят. Я стоял впереди. Чайки все еще сидели на своем насесте, не глядя в нашу сторону. В самой середине Тихого океана им удалось найти место, где они могли остановиться и отдохнуть.
Я перегнулся, чтобы увидеть момент столкновения. Идеальный удар. Ветвь разломало пополам, чайки попытались взлететь, но их засосало в носовой бурун и они исчезли. Через несколько секунд, с правого борта, футах в двадцати за форштевнем, появилась сначала одна, а потом вторая, встряхивая головками; их крылья били по воде.
Мы проходили Батаан. Лиз и я оперлись о релинг. На горизонте из моря поднимались серо-синие горы. Это была единственная земля, которую мы увидели на пути из Калифорнии во Вьетнам. Лиз молча смотрел на далекие острова. Когда-то ему пришлось сажать там планер.
- Как там было? - спросил я.
- По-настоящему жарко, - он обернулся ко мне с улыбкой. - Самое поганое чувство в жизни. Эти ебаные планеры не садятся, они рушатся. Когда я учился их водить, вроде все получалось. Нагрузишь эту штуку солдатами - летает, блядь, как наковальня.
Лиз начинал ругаться, только если речь заходила о планерах.
- Разбили планер?
- Ну, я вылез из него на своих двоих, так что это можно назвать посадкой. На моем планере несколько человек было ранено, на других были убитые. Жуткая затея, эти планеры... "Хьюи" хоть может обратно улететь, как солдат высадим.
- А что делать после посадки?
- А что хочешь. Сел - шагай обратно к линии фронта, если можешь. Кое-кто не смог.
- Черт возьми! Как ты попал на планеры?
- Весь класс моей летной школы взяли и перевели на обучение планерам. Никаких объяснений. Вчера мы летали на учебных самолетах, сегодня пошли в школу планеристов.
- Ты и в Корее летал?
- Ага. Тактическая авиаэскадрилья.
- И как?
- Нормально. Люблю летать на всем, что с двигателем.
- А зачем ты в Кавалерию пошел?
- Даже не знаю, если честно. Похоже, слишком люблю летать. В бою. Боевой вылет, это... проверка. Я каждый раз пугаюсь до усеру, но много об этом думаю. Кавалерия - это для меня хорошо, так я считаю. Этот стол в кабинете для меня каждый день все больше был похож на крышку гроба. Ну, ты понимаешь.
Я кивнул, хотя и не был особо уверен.
- Ага. В бою это, по крайней мере, быстро, - и он ухмыльнулся.
- Сделал ставку на отдачу якоря? - спросил я Кайзера.
- На хуй. Это строго для салаг, - ответил он после партии в кости в кают-компании. - Каждый, кто делает ставку на точное время, когда мы отдадим якорь - придурок.
- А я поставил доллар на 9:37, - сказал Коннорс.
- Значит, ты придурок.
- То-то моя мама так расстраивалась.
Я поставил доллар, но Кайзеру не сказал.
За день до высадки корабль превратился в растревоженный улей. Мы получили неофициальную рекомендацию "изыскать дополнительное имущество" на корабле для нашего лагеря. Энсин Уолл согласился, что некоторые "заплесневелые старые матрасы" можно и забрать, и отправился с полковником Догвеллом в обход - обсудить, что действительно можно погрузить на наши "Хьюи".
Сотни человек рыскали по отсекам, собирая добро, а другие готовили "Хьюи" к полету. С вертолетов сняли виниловое покрытие и выбросили его за борт. Несколько дней в море машинам не повредят. Из трюмов достали ящики с лопастями; их надо было отсортировать и присоединить к машинам. Вертолеты на летной палубе будут готовы к взлету почти сразу по прибытии в Кинхон. Когда они освободят палубу, на их место поднимут другие, включая и тот, который поведем мы с Лизом. Считалось, что сборка, проверка и загрузка "Хьюи" займет три дня.
Плоды корабельной охоты за имуществом укладывались в вертолеты. Команды рядовых, уоррентов, лейтенантов таскали груды матрасов, мотки веревок, проволоку, тюки брезента, инструменты и даже доски на ангарную палубу и прятали их в "Хьюи". Брали мы вовсе не мусор. И матрасы, и веревки с инструментами были новенькие. Мы обчищали корабль.
Высадив нас, он вернется в Штаты и получит новое добро. А нам предстоит жить где-то в глубине джунглей, а потому нам пригодится все, до чего мы можем дотянуться. Я более или менее соглашался с таким взглядом на вещи, но иногда, когда я видел, сколько всего мы сгребаем в вертолеты, меня все же слегка грызла совесть.
Прежде, чем мы прибыли, я договорился с помощником боцмана, чтобы он сделал кобуру для моего "Дерринджера". Помощник потребовал несколько дюжин складных консервных ножей P-38 из наших пайков. В последний день, в общей суматохе он нашел меня и вручил готовую кобуру. Оба плеча охватывали ременные петли, соединенные на спине еще одним эластичным ремнем. Сама кобура была пришита к левой петле, снизу. Я опустил в нее тяжелый "Дерринджер", а помощник с гордостью смотрел на свою работу. Под весом пистолета кобура удобно и незаметно висела под мышкой. Может, этот пистолет спасет мне жизнь, а может, я застрелюсь из него, чтобы не попасть в плен. Я и сам толком не знал, зачем он мне нужен.
Когда я вылез из люка и глянул на горизонт, то увидел вдали что-то серое - и это точно была земля. Еще через два часа мы уже были в бухте Лангмей, к югу от Кинхон и собирались бросить якорь. Справа от нас был десантный вертолетоносец "Иводзима", а слева - десять сухогрузов компании "Лайкс", арендованных военными. Тринадцатого сентября, чуть позже 11 утра мы отдали якорь. На путешествие из Мобила ушел тридцать один день. Оставшиеся части нашей дивизии вышли на наделе позже нас, и прибыли на неделю раньше.
Пока наши вертолеты готовились к вылету, пилоты гуляли по палубе и смотрели, что происходит на другом авианосце.
Вертолетчики-морпехи улетали на своих больших Н-34 в сторону туманного берега и возвращались. У морской пехоты была своя концепция применения вертолетов. Мы будем жить в поле, рядом со своими солдатами. Они же каждый день возвращались к комфорту и безопасности своего корабля. Мы думали об этом и хмурились.
"Иводзима" была одним из тех кораблей, что поддерживали наших в недавнем бою под Чулай; он произошел, когда мы были в море. Со времен Кореи это был первый бой полкового уровня, в нем участвовали более пяти тысяч солдат США, АРВ и морская артиллерия. По его итогам было убито семьсот вьетконговцев и пятьдесят американских морских пехотинцев. Количество погибших солдат АРВ, похоже, никого не волновало.
"К полудню второго дня все сопротивление Вьетконга прекратилось. По всему полю были разбросаны обувь, снаряжение и оружие, а гигантские черные шрамы на земле все еще дымились от напалма. Части тел врагов свисали с деревьев и кустов, или валялись в их туннелях и пещерах..." - Если верить "Тайм", то "сочетание точных разведданных, быстрого планирования и тщательного выбора времени и места сражения, доказывает, что США могут гораздо больше, нежели просто удерживать территорию во Вьетнаме".
Объединение американской морской пехоты с силами АРВ плюс мощная артиллерийская и авиационная поддержка привели к большому числу убитых вьетнамцев. "Тайм" утверждала, что убиты более 2000 вьетконговцев, но тут возникал вопрос: сколько из них были обычными крестьянами, попавшими под перекрестный огонь?
- Насколько я понимаю, - сказал Деккер, - любой идиот, который разгуливает по полю боя, заслуживает того, что с ним случится.
- Деккер, тут говорят, что в этих деревнях были убитые десятилетние мальчики. Они, по-твоему, тоже ВК? - возразил Уэндалл.
- Может, да, - ответил Деккер, - а может, и нет. Война есть война. На войне все страдают. Нечего нам, блин, рыдать из-за того, что погибли невинные люди. Они всю жизнь гибнут на войне. Если мы хотим выиграть все это дело для вьетнамцев, давайте видеть его таким, какое оно есть: все просто, тупо и некрасиво.
- Правильно, - сказал Коннорс. - Мы либо воюем, либо нет. Кавалерия прибыла. Гуки обосрутся, когда увидят, как мы деремся. Нам не нужны причины, чтобы быть здесь. Мы уже здесь.
Капитан Шерман и Джон Холл, уоррент из передовой группы, втащили мешки с почтой, которая накопилась за время нашего перехода. Я долго читал примерно дюжину писем, которые успела написать Пэйшнс. Три из них были такими:
[25 августа]
Мой дорогой муж, я очень по тебе скучаю. Сегодня я вздремнула на кровати Сюзи и представляла себе, что ты рядом со мной и хочешь меня успокоить (будто у нас была одна из наших дурацких ссор). Сегодня напишу Луису, чтобы узнать не сможет ли Джейн приехать сюда в Неаполь. Жаль, что ты не можешь приехать. На корабле, наверное, очень скучно. Я ЛУЧШЕ! ПОЕХАЛИ В КАСБА СО МНОЙ!
Бобби, мне так тебя не хватает. Я пыталась занять себя делами. Недавно заезжал твой отец и привез пленки, которые ты снял на Панамском канале. Тебе прислать фотографии, или не надо? Только одна вышла немножко смазанной. Мне понравилась та, что с тобой. Ты уже загорел. Когда твой отец уехал, я выкатила коляску (И ДЖЕКА!) на солнце, а потом мы прогулялись до берега, чтобы немного поплавать. А теперь на улице гроза и заняться нечем, только вспоминать, как мы вместе принимали душ, и играли в "Монополию", и целовались, и занимались любовью, и обнимали друг друга. Я умереть могу, так по тебе скучаю, но не умру, только возвращайся ПОСКОРЕЕ! Я уже хочу, чтобы наступил следующий август.
Джек по тебе тоже скучает, это видно. Он тянется к мужчинам, а когда ему очень хорошо, говорит "Па-па". Я тебя люблю! ОЧЕНЬ!
Так жутко думать, что мы совсем недавно были вместе, валяли дурака, смеялись над Джеком и котенком. Поверить не могу, что ты уехал, но ведь так оно и есть. Пиши мне чаще. Как в старых военных фильмах: парень сидит в окопе по щиколотку в воде, а вокруг рвутся снаряды, а он пишет своей девушке письмо на туалетной бумаге. Я хочу, чтобы было вот так!
Джек только что хотел слезть со своего стульчика и сказал "Вниз"! А за прошлым ужином под его стульчиком мяукал котенок и он посмотрел на него и сказал "Мяу!".
Люблю тебе писать. Мне так легче и появляется занятие. Но лучше бы это поскорее кончилось.

БЕЗУМНО ТЕБЯ ЛЮБЛЮ

ТВОЯ
Пэйшнс
- В общем, мужики, мы будем в самой середине всего этого, - объявил майор Филдс. Мы собрались в кают-компании для постановки задачи и Филдс давал пояснения по карте, повешенной на переборке. - Наш лагерь всего в двух милях на север от этой деревни, - показал он. - Это деревня Анкхе, примерно на полдороге между Кинхон и Плейку. Дорога идет с востока на запад, она в сотню миль длиной, называется Маршрут 19. Весь район, - он обвел карту рукой, - считается под контролем ВК. Дорогу открыла АРВ, только в июле. Кавалерия станет первой частью, дислоцированной прямо в середине территории ВК. Суть в том, чтобы вычищать их побыстрее. - Он улыбнулся и побарабанил пальцами по каким-то бумагам на столе. - Короче, когда будете лететь, следуете дороге. И идите высоко. Все эти деревушки на южном конце долины под контролем ВК. Отдельные экипажи сообщают о снайперском огне на высотах до тысячи футов. Примерно через сорок миль вы достигаете перевала Анкхе. Им заканчивается долина и начинается плоскогорье. Базовый лагерь дивизии здесь, примерно в десяти милях за перевалом, на плоскогорье. Вот эта недвижимость и достается нашей дивизии. Зачистка все еще идет. Размер вертолетодрома - три на четыре тысячи футов, всего там присутствует в районе двадцати тысяч человек, - и Филдс отхлебнул кофе. - Когда доберетесь, вам детально расскажут о лагере, зоне нашей роты и всем таком. Я этого места еще и сам не видел.
Наш ротный позывной - "Священник", - Филдс вытянул лист бумаги из пачки на столе; напротив пометок КВ и УКВ были аккуратно отпечатаны цифры частот. - Перепишите. Они поменяются, когда вы прибудете, но в полете ваши радио должны быть настроены именно на них.
Мы достали блокноты и записали цифры.
- Теперь что касается того барахла, которое вы натащили в вертолеты, - Филдс сделал паузу и все с пониманием засмеялись. - Не знаю, что вы туда напихали, и знать не хочу, - он улыбнулся и покачал головой. - Но должен сказать, что представитель ВМС, энсин Уолл, пожаловался мне на исчезновение определенного имущества. Не думаю, что в нашей роте есть люди настолько жадные, что способны красть с корабля, но жалобу я передать обязан, - и майор сделал жест рукой в сторону своих шаловливых ребят. - Вот, вроде и все. Осталось сказать, что мы вылетаем сегодня, с двадцатиминутным интервалом. Последний "Хьюи" должен вылететь с "Кроэйтана" через два дня. Пункт назначения вы получили, карты тоже, и радиочастоты. Вопросы есть?
- Так точно, сэр, - поднялся Банджо. - А передовая группа поставила нам палатки? - Смех.
- Даже не сомневайся, Банджо. С паркетом, перинами и ваннами.
На следующее утро, к одиннадцати, Лиз, я и наш борттехник, специалист 5-го класса Дон Ричер были готовы лететь. Ричер работал с командой сборщиков, готовивших наш "Хьюи" к полету. Лиз и я провели очень тщательную предполетную подготовку. Под брезентов в вертолете лежала дюжина громоздких матрасов и двадцать толстых сосновых досок. Лиз решил выполнить взлет сам, и это доставило мне удовольствие.
В семидесяти пяти футах от меня Коннорс и Банджо запускали свой вертолет. Они вышли на полные обороты и я видел, как покачался диск винта, когда Коннорс проверял управление. Я стоял у носа нашего "Хьюи" и смотрел. Первый ветерок долетел до меня, когда Коннорс потянул общий шаг. Диск винта превратился в конус и поднял вертолет с палубы. Несколько мгновений они повисели на высоте в пять футов - и меня хлестнуло вихрем со сладковатым запахом сгоревшего керосина в теплом выхлопе турбины. Вертолет наклонил нос и ушел от авианосца к аэродрому Кинхон, чтобы почти полностью израсходовать топливо. Лиз и я были следующими. Я хлопнул по нагрудному карману - не забыл ли блокнот и сигареты. Мой армейский "сорок пятый" лежал в своей черной кожаной кобуре, а под ним был спрятанный "дерринджер". Я машинально проверил свою форму. Пряжка ремня была покрыта зеленой лентой. Брюки были настолько мешковаты, что почти скрывали военные ботинки. Странно было так одеваться для полета. Раньше мы летали только в комбинезонах.
Пока Коннорс взлетал, Лиз закончил разговор с кем-то на том краю полетной палубы и подошел к "Хьюи":
- Поехали.
Я открыл левую дверь, поставил ногу на полоз и нагнулся, чтобы схватиться за дальний край бронеспинки. Лиз забирался в машину с другой стороны и моя ручка колыхнулась, когда он задел ее ногой. Я проскользнул между ручкой и креслом и опустился в нейлоновую сетку. Ричер, стоя снаружи, перекинул через высокую спинку кресла плечевые ремни и шнур переговорного устройства и передал их мне. Я прищелкнул эти ремни к широкому поясному. Еще один техник, стоя со стороны Лиза, помогал и ему с ремнями. Пристегнувшись, Лиз освободил катушку, чтобы свободно наклоняться, выполняя предполетную проверку. Он начал с низа центральной панели, стоявшей у его левой ноги. Его рука двигалась над панелью, проверяя положение множества переключателей и предохранителей. Потом настала очередь потолочной панели - радиостанции были отключены. Следуя за ним, я установил нужные частоты. Натянул свои новенькие летные перчатки. В этом климате они протянут недели две. Лиз нажал предохранитель системы зажигания и сказал:
- Ладно, мы готовы к запуску.
Мы надели шлемы. Я взял свой за низ, с обеих сторон, и, чуть-чуть растянув его, опустил себе на голову. Потянуть наушники за шнуры я забыл; один из них неудобно уперся мне в ухо. Я дернул шнур, чтобы резиновая чашка встала на место. Наушники молчали, пока Лиз не включил питание. Он нажал радиогашетку на своей ручке до первого щелчка и в моем шлеме раздался его голос:
- Готов?
Я показал ему большой палец. Он высунулся через дверное окно, чтобы убедиться, что снаружи стоит кто-нибудь с огнетушителем. Кто-нибудь нашелся. Лиз кивнул и человек поднял огнетушитель, стоя в готовности. Лиз повернул ручку коррекции газа до пусковой позиции и нажал кнопку запуска. Тонко завыл электростартер. Винты медленно начали вращаться. Меня всегда поражало, что какой-то электромотор может провернуть двигатель, трансмиссию и эти здоровые лопасти винта. Лопасти замелькали. Громкое шипение, слышное за воем стартера, дало нам знать, что в камере сгорания воспламенилось топливо. Лиз внимательно следил за индикатором ТВГ - температуры выходящих газов. Его стрелка рванулась в красный сектор и лопасти слились в сплошной диск. Как обычно, ТВГ подержалась в опасной зоне несколько секунд, после чего вернулась в зеленый, рабочий сектор. Лиз показал пожарному большой палец: опасность горячего запуска миновала. "Хьюи" принимался за службу, прождав больше месяца в ангаре.
Я постучал по всем шкалам с моей стороны приборной доски. Все было в норме.
- Сзади все нормально? - спросил Лиз Ричера по переговорному устройству.
- Так точно, сэр, все на месте, - в этом вылете у нас не было стрелка.
"Кроэйтан" стоял на якоре; его палуба покачивалась. Лиз повернул ручку коррекции до рабочего положения и коротко глянул на диск винта, чтобы убедиться, что он качается в соответствии с движениями ручки управления. Он медленно увеличил шаг, машина чуть приподняла нос - характерное поведение "Хьюи"; Лиз тут же парировал снос. Как только вертолет стал устойчив, он еще поднял ручку общего шага и мы поднялись над палубой.
Я глянул на круг наблюдателей - наш ураган трепал их одежду. Несколько секунд Лиз повисел на шести футах, последний раз проверив приборы, а потом наклонил нос неуловимым движением ручки управления. Через нижний блистер я увидел, как палуба под моими ногами пришла в движение. Море вспенилось под нами. Мы летели.
Глава 3
Разбиваем лагерь
В конечном итоге, исход войны решится продолжительными сражениями сухопутных войск, в ближнем бою, и главную роль сыграет политическая сознательность личного состава, его мужество и готовность к самопожертвованию.
Линь Бяо, сентябрь 1965
Сентябрь 1965
Мы сели в Кинхон, чтобы наш бак залили до горловины, на 1200 фунтов, на 200 галлонов, прежде чем полететь в Анкхе. Небо было пасмурным, воздух жарким и влажным. Взлетная полоса, похоже, была частью отхожего места города; запах нечистот перелетал через дюны и концертину [6]. Люди на дюнах устраивались орлом, ветер нес обрывки бумаги. Мы, словно туристы, уставились на тех, кого прилетели спасать. Маленький мальчик подтерся голой рукой и облизнул ее.
- Го-с-с-споди, - Лиз покачал головой и отвернулся.
Вел Лиз. Я смотрел за картой, следя за нашим положением, чтобы передать координаты, если собьют. Долина под контролем ВК между Кинхон и Анкхе была трясиной, составленной из рисовых полей. Лиз набрал до нижнего потолка облаков на 3000 футов.
Карта была усеяна названиями типа Андин, Луатчан, Дайтио, Мингок, и еще сотней, все вокруг окрестностей Кинхон. Долина тянулась на двадцать миль к северу, к Бонсон и останавливалась за километр (за 'клик') к югу от нас в холмах. Вдоль дороги шли отроги гор. Эти возвышения были тысячи в полторы футов высотой и их полностью покрывали джунгли. Время от времени я видел поляны на склонах холмов, там росли банановые пальмы. Лиз управлял вертолетом, а я представил себе ВК, который с ухмылкой смотрит через прицел пулемета, скрытый этим зеленым пологом. Внезапно я понял, что абсолютно открыт для огня с носовой части. Бронежилеты бы очень не помешали. Полный доспех с прорезью, чтоб смотреть, был бы еще лучше. А самым умным шагом стало бы взять обратный курс, на корабль. Я глянул на Лиза. Он улыбался. Впереди обрисовался перевал.
- На, порули немного.
- Взял.
Узкая дорога под нами извивалась, начиная взбираться на крутые холмы. Земля поднималась нам навстречу, и я, не удержавшись, немного взял на себя. Двумя сотнями футов выше мы пролетели через несколько облачков. Каждый раз мир исчезал на несколько секунд.
На вершине перевала до земли было 800 футов. Пустая дорога шла через плотные джунгли. Вдалеке виднелся высокий холм - 'холм Гонконг', где и был наш лагерь.
- Куча отличных мест, чтобы прятаться, - сказал я.
- Это точно, - негромко ответил Лиз, осматривая местность. С высоты нашего полета Вьетнам казался очень большим и очень зеленым, и весь он был покрыт джунглями. Если ты собирался податься в партизаны, то тут для тебя было бы раздолье.
- Это точно, - повторил Лиз.
Облака впереди разрывались и джунгли в промежутках между тенями сияли зеленым. Лиз потянулся, чтобы настроить радио на ротную частоту. Я почувствовал, как слегка дрогнула ручка, когда он нажал на радиогашетку.
- Священник-база, Священник восемь-семь-девять, - номер на хвосте нашего вертолета.
- Вас слышу, Священник восемь-семь-девять. Продолжайте.
- Священник восемь-семь-девять над перевалом. Где мы садимся?
- Священник восемь-семь-девять, вызвать зону Гольф, они дадут вам посадку на нашей площадке. Мы в южном конце поля, на дорожке три. Мы пошлем кого-нибудь за вами. Как слышите?
- Вас понял, Священник-база. Конец связи.
Ближе к Анкхе земля уходила вниз, я опустил шаг-газ и машина начала медленно снижаться. Прямо перед нами, к северу от дороги, был холм Гонконг, западная граница лагеря Рэдклифф. Зона Гольф, вертолетодром, очищенный от деревьев, зиял посреди джунглей.
- Зона Гольф, Священник восемь-семь-девять, в пяти милях к востоку, жду указаний к посадке.
- Вас понял, Священник восемь-семь-девять. Посадку разрешаю, заход прямой южный, дорожка три. Следовать указаниям с земли.
За южным рубежом лагеря шла тощая речушка Сонгба. Двумя милями южнее, у деревни Анкхе она становилась в сотню ярдов шириной. Близ реки, между деревней и лагерем, была маленькая взлетная полоса, построенная французами. Теперь с нее взлетали самолеты Кавалерии.
Лиз ответил, что понял указания зоны Гольф и я повернул вправо, чтобы сделать круг и вернуться к полю южным курсом, для прямого захода.
- Держись повыше, пока не подлетим, - сказал Лиз.
Ладно...
Сверкало солнце. Мы прошли над джунглями к северу от лагеря, и развернулись на юг, чтобы зайти на трассу три. Я начал снижение примерно за милю, на высоте в тысячу футов. Наша передовая группа проделала колоссальную работу. Зону Гольф усеивали тысячи пней. Вокруг нее плотной стеной стояли деревья.
- Священник восемь-семь-девять, прошел четвертый.
- Восемь-семь-девять, посадку разрешаю.
Я сбросил шаг и немного взял на себя, чтобы начать выравнивание. Мы снижались и вершина холма Гонконг заслонила горизонт. Вблизи зона Гольф выглядела очень неровной.
- Мужик, только глянь на эти пни, - сказал я.
- С ума сойти.
Между шестью параллельными линейками вертолетов шли автомобильные колеи - по грязи, между пней. Палатки цвета хаки, грузовики, фургоны с водой, джипы, люди - всего этого было в избытке на южной части зоны Гольф. Там мы и будем жить.
На пяти сотнях футов я пересек просеку, отмечавшую северный рубеж лагеря. Кромка зоны Гольф была еще в пятистах футах впереди. Среди деревьев стояли сотни одноместных палаток. Тысячи наших солдат стояли лагерем внутри периметра, охраняя нас.
На высоте в двести футов я резко взял на себя, чтобы 'Хьюи' быстро сбросил скорость перед посадкой. Прямо над срезом приборной доски, на южной стороне зоны Гольф, я увидел человека, который махал нам руками с джипа.
- Видишь его?
- Вижу, - сказал я.
На высоте, над центром неровной грунтовой дорожки, я перешел в висение. Я боялся, что рулевой винт заденет неровную землю. Человек, махавший нам, теперь показывал, чтобы мы зашли на площадку между двумя вертолетами. Мое отсутствие опыта давало о себе знать. Я слишком сильно дал ногу, машина дернулась к площадке.
- К рулевому винту в 'Хьюи' надо привыкнуть, - заметил Лиз.
Шесть недель назад я без проблем обращался с педалями. Теперь я жал на них, как курсант.
- Почему сейчас-то не выходит? - пожаловался я.
- Это так у всех, Боб. Просто нужно полетать, чтобы почувствовать машину. Опыт ничем не заменить, сам знаешь.
Чтобы обратиться ко мне, Лиз использовал напольный выключатель. Он не хотел прикасаться к ручке управления, пока я был в висении.
Я проплыл над очень крупным пнем и нацелился на площадку. За хвостом поднимался обратный склон. Взяв на себя, чтобы остановиться, я так и представил, как крутящийся рулевой винт врезается в землю. 'Хьюи' всегда зависает, опустив хвост. Я был слишком осторожен. Повел машину вниз настолько мягко, что нас подхватил порыв ветра. Парировал слишком сильно, и мы провалились вниз. Опять слишком сильно парировал, и мы подскочили.
- Расслабься, - сказал Лиз. - Все у тебя нормально получается.
Такие вещи инструктор говорит курсанту, который слишком нервничает. Щеки у меня вспыхнули.
Сначала коснулся земли конец левого полоза, потом правого, после этого машина неуклюже качнулась вперед и остановилась.
- Все, что тебе нужно - слегка поработать над последними тремя футами, - сказал Лиз. - Маршрут и заход ты выполнил первоклассно.
Человек на земле проводил ладонью поперек горла, сигналя, чтобы мы заглушили двигатель.
Вот так я и сделал свою первую посадку на землю Вьетнама.
Мы швырнули свои мешки в джип. Ричер остался у вертолета, чтобы присматривать за разгрузкой добра с 'Кроэйтана'. Мы проехали ярдов пятьсот по корням, перепаханным протекторами и я увидел пять воздушных кранов, о которых столько слышал. Даже по вертолетным стандартам они смотрелись неказисто. Вертолет-скелет, который может поднимать 20000 фунтов [7]. Съемные модули, размером в подвижный дом, отлично вписывались им под брюхо; в каждый такой влезала полевая операционная. Они могли нести на подвеске тяжелые орудия и любой армейский летательный аппарат. Включая 'Чинук', который обычно эвакуировал сбитые 'Хьюи'.
- Добро пожаловать в лагерь Рэдклифф, - сказал капитан Оуэнс, офицер планирования штаба. Он вышел из штабной палатки, одной из двух 'общих' (такие занимают 20 на 40 футов). В ней он и жил с еще одним офицером планирования, третьим чиф-уоррентом Уайтом.
- А с чего такое название - Рэдклифф? - спросил Лиз.
- Это был майор в передовой группе. Погиб на перевале Мангянг, - ответил Оуэнс.
- Это где? - спросил я.
- Миль двадцать по дороге, - сказал Оуэнс. Его зеленая футболка потемнела от пота. - По дороге в Плейку, - добавил он. Потом снял потемневшую шапку и задрал футболку к лицу. Из его волос закапал пот и потек по щетине. - Сбили над перевалом в трех тысячах футов, из пулемета 12,7. Трассы его провожали до самой земли.
- Ну и как тут? - спросил Лиз, с трудом доставая свой мешок из джипа. Весу в мешке было, как в самом Лизе.
- Неразбериха полная, - Оуэнс перегнулся через заграждение с шапкой в руке. - Каждую ночь по периметру перестрелки. И по большей части это наши стреляют в свои же патрули, которые возвращаются.
Он повернулся к северу.
- Вот там прошлой ночью, - показал он пальцем, - пятерых убили, пока они возвращались. Я бы вам не советовал разгуливать ночью по лагерю. 'Сапоги' нервные, могут и грохнуть. Вообще, я их не обвиняю, кое-что делает и ВК. Физически границы у лагеря поставлены не везде, так что не всем ясно, где они. Часовые путаются, бьют по всему, что движется, или поднимает шум.
Внезапно Оуэнс рассмеялся:
- Дней несколько назад всадили сотню патронов в буйвола.
- Где мы спать будем? - спросил Лиз.
- Пока поставите одноместные палатки. Взводные палатки пока не прибыли. Болтаются, наверное, в ящике на каком-нибудь катере. Майор сказал, чтобы общие палатки ставили вот там, - и Оуэнс показал на еще одну большую палатку, в сотне футов от него. - Удачи.
Этой ночью по моей палатке барабанил дождь, а я при свете свечи писал письмо Пэйшнс. Я писал, как тяжело быть так далеко, как мне не хватает ее и Джека, как я ее люблю. В темноте потрескивала стрельба. Я говорил с одним мужиком из Бельвуара, который рассказывал мне, как здорово съездил во Вьетнам. У него была вилла у океана, горничные, которые были не прочь, казино и покупки задешево. Его прикомандировали к группе советников, где-то на побережье, он возил разных шишек из одного спецназовского лагеря в другой. Я вспомнил все это и проклял свою судьбу.
Утром в лагере все суетились. Я подошел к куче матрасов, их надо было выложить на солнце, и тут из-за холма выехал джип. Из него вышел полковник. Перебросившись парой слов с майором Филдсом, он повернулся к нам.
- Поступили рапорты, что с 'Кроэйтана' пропали всякие матрасы и прочая матчасть, - и он сделал шаг ко мне и матрасам. - Я знаю, что никто в 229 батальоне на подобное не способен, но сами знаете, что такое эти флотские. Капают, капают, капают. А потому я задаю вопрос официально: видел ли кто-либо из вашего личного состава эти пропавшие матрасы и веревки, и доски, и всякое другое с корабля?
Я отшатнулся от кучи страшных трофеев. Полковник глянул на меня и добродушно улыбнулся. На матрасы он особо не смотрел. Его взгляд остановился на Коннорсе.
- Никак нет, сэр, - сказал Коннорс. - Ничего такого не видел. А вообще, мне бы такой матрас не помешал.
- Это уж точно, сынок, не помешал бы, - и полковник кивнул с теплотой. - А еще кто-нибудь что-нибудь знает об имуществе с 'Кроэйтана'?
И он пошел к взводной палатке. Нэйт, стоявший у входа, сказал:
- Ничего, сэр. Не видел ничего, о чем вы говорите, - а рядом лежала большая бухта троса.
- Ничегошеньки, сэр, - сказал Райкер, высунувшись из-за штабеля досок.
- Ничего, сэр, - сказал и Кайзер.
Двадцать пар глаз, вперившихся в полковника, с полной невинностью отрицали существование барахла, лежавшего прямо на виду.
- Что ж, джентльмены, спасибо за внимание и участие, - полковник улыбнулся и повернулся к Филдсу, который проводил его до джипа.
Пока наши вещи сушились на солнце, Филдс собрал нас на постановку задачи. Тренога с картой стояла напротив штабной палатки. Филдс носил новую тропическую форму и ботинки; все это оставила для него передовая группа. Мы же сами только ждали, когда нам это выдадут. Тропическая форма сидела свободно. Рубашка не заправлялась в брюки, она была скорее как куртка для сафари. Верх ботинок был матерчатый, с дырками, чтобы ноги оставались сухими.
- Ладно, мужики. Все вы здесь. Дела следующие, - Филдс держал перед собой сложенную указку. - Все, что вы видели вчера в зоне Гольф, делал 227-й, - наши соседи, штурмовой вертолетный батальон, - он помогал 101-му.
Филдс разложил указку и вновь сложил ее, со щелчком.
- Они вытаскивали десантников и по ходу дела потеряли несколько людей и машин. Точные цифры я пока не знаю. (Потом выяснилось, что были сбиты четыре вертолета и потерян один экипаж).
Разложив указку, Филдс повернулся к треноге.
- Я собираюсь рассказать вам о расположении лагеря и о том, чем мы будем заниматься следующие несколько недель, - и он обвел указкой план лагеря. - Здесь базируются четыре наших роты, ниже юго-восточного угла зоны Гольф, - он описал план лагеря и сорвал страницу, открыв новую карту. - Вот это план территории роты Б. Прошу заметить, что этой дороги на самом деле нет, - и он указал на медицинскую палатку, стоявшую на границе между нами и территорией роты Ц, которую называли 'Змеями'. - И этой канавы, и бункера и ни одной из этих палаток. Наша задача - чтобы все это появилось. Полеты будут только административные и курьерские. Прежде чем начать работу, мы должны построить лагерь. Работать будут все. И офицеры, и уоррент-офицеры, и рядовые. Наряды каждое утро, и масса всякого днем. Кроме того, некоторым из вас придется заняться зоной Гольф, там надо выкорчевать пни, - Филдс сделал паузу, а мы уставились на вертолетодром: 275 акров площади и тысячи пней.
- В смысле, саперы этим заниматься не станут? - спросил Деккер.
- Именно, - мы вновь повернулись к Филдсу. - Саперы нарушили бы дерн. Когда начнется сухой сезон, пыли здесь будет много.
И мы вновь начали разглядывать грязные колеи и овражки. Казалось, что хуже, чем сейчас, быть уже не может.
- А куда потом пни девать? - Деккер явно заинтересовался грядущей операцией по истреблению пней.
- Когда накорчуем достаточно, увезем их на 'Хьюи'. Дальше по дороге. Есть такой план. И еще мне нужна команда, чтобы насыпать землю в мешки для бункера, команда, чтобы проложить дорогу и команда, чтобы протянуть телефонные линии.
Весь гламур жизни армейского авиатора как-то от меня ускользал. Я копал канавы вдоль дороги. Реслер, Банджо, Коннорс, Нэйт, Райкер и Кайзер тоже копали.
Мы возились с пеньком посреди дороги, и тут из-под его корней выскользнула небольшая зеленая змея.
- Эй! Змея! - крикнул Банджо.
- О, точно, - отозвался Коннорс, - Давай поймаем!
Змея пыталась забраться обратно, под защиту корней. Вооружившись разными кольями, лопатами, топорами и прочим инструментом, мы откатили пень и окружили змею.
- А она не ядовитая? - спросил Нэйт.
- Не-а, - сказал Коннорс. - Это зеленый полоз. Я сто раз таких видел.
И тут Коннорс подпрыгнул: змея, которую он пытался ткнуть палкой, внезапно сделала яростный выпад.
- Черт, раньше они так не делали.
- Коннорс, блин, зеленого полоза испугался? - рассмеялся Банджо и подвинулся ближе со своей палкой, попытать счастья.
Капитан Фаррис подошел посмотреть, в честь чего все это собрание.
- Эй, а ну не трогать эту змею! - рявкнул он. - Это бамбуковая гадюка. Смертельно ядовита.
Кольцо змееловов резко прибавило в радиусе.
- Ядовита? - Банджо вызверился на Коннорса. - Блин, Коннорс, я эту пиздоблятину хотел рукой схватить. Зеленый полоз, да?
- Ну так зеленый же! - заорал Коннорс в ответ.
- Ага, - сказал Фаррис. - Это зеленая бамбуковая гадюка.
Фаррис взял у Реслера лопату и быстрым движением разрубил змею пополам, глубоко вогнав лезвие в землю. Половинки дергались и извивались, пасть распахнулась в агонии.
- Просто запомните, - сказал Фаррис, - что здесь тридцать три вида змей и тридцать один из них ядовитый.
- А как их отличить? - спросил Реслер.
- Знаете, при таком соотношении можно позволить себе некоторую предвзятость. Типа, убивать их всех на месте, - и Фаррис ушел.
Землей из канав набивали мешки. Наше отделение разделилось: пятерка наполняли мешки, а другая пятерка отволакивала их на сотню футов, туда, где должен был расположиться наш первый бункер.
Мы заложили основу в пятнадцать квадратных футов, оставив проем для двери. После долгих споров решили, что стены должны быть толщиной всего в один мешок. Когда основа была заложена, к нам присоединились и другие люди из взвода, чтобы дело пошло побыстрее. К полудню стены выросли уже до шести футов.
Еще одной команде поставили задачу нарубить больших деревьев, чтобы сделать стропила для крыши. Стволы отесывали и укорачивали топорами. К ужину мы уже укладывали их на вершины стен.
- Только гляньте на это говнище в воде, - и капитан Моррис, начальник столовой, показал на бочку, где кипятилась вода. Ее кипятили керосиновыми нагревателями; кипяток должен был стерилизовать кухонную утварь. Когда первые несколько человек бросили туда свою посуду, вода начала охлаждаться и на ее поверхности появилась пленка жира и всякого мусора. Моррис со злостью пошел к кухонной палатке, видимо, чтобы обругать сержанта-кашевара.
Деккер с омерзением смотрел на бочку:
- В этой воде хоронить можно.
- Точно, - отозвался Коннорс, стоявший за мной в очереди за едой. - Пусть в ней похоронят то, что там издохло, - и он кивнул в сторону кухонной палатки.
- Да это от нашей жратвы так воняет, - сказал Банджо.
- Я сблевану сейчас, - Коннорс изобразил муку на лице и схватился за живот. - Что это за погань? Где наши пайки?
- Гейнсбургеры, - сказал Банджо. Так мы окрестили армейское консервированное мясо - в честь собачьих консервов. Процесс консервации превращал нормальное мясо в нераспознаваемую, жесткую, сухую субстанцию, вымоченную в жире.
Подошла моя очередь. На поднос улеглись гейнсбургеры, картошка быстрого приготовления, вареная капуста, тушеная кукуруза и круги консервированного хлеба. Я отправился к бункеру, чтобы поесть в компании своих товарищей, на куче мешков с песком.
- А пиво сегодня будет? - спросил Коннорс.
- Завтра. Слетаю в Кинхон и привезу полный груз, - сказал Нэйт.
- И как это ты ухитрился? - огорчился Коннорс.
- Удача, мастерство, опыт, лизание жоп. Сам знаешь, - ответил ему Нэйт. Он закончил с едой и приступил к трубочному ритуалу.
- Как думаешь, этот бункер выдержит прямое попадание? - спросил меня Реслер.
- Навряд ли. Вообще, это, наверное, смотря какой толщины мы сделаем крышу.
- Какой мы ее сделаем толщины, капитан Фаррис? - Реслер повернулся к командиру нашего отделения.
- Думаю, капитан Шейкер хочет, чтобы мы ее сделали в два мешка толщиной, -ответил Фаррис, пытаясь устроить у себя на коленях посуду.
- А прямое попадание она выдержит?
- Ни за что, - сказал Фаррис.
К полудню следующего дня мы уложили на стропила перфорированные стальные панели (ПСП); обычно их используют для постройки дорог и взлетных полос. А потом закончили крышу, уложив два слоя мешков. Крыша немного просела в центре, но внутрь вполне можно было войти, чуть пригнув голову. Снаружи сооружение выглядело прочным и солидным. Настоящий образец для еще трех бункеров.
После обеда мы вновь принялись набивать мешки и тут прибежал рядовой Берн, штабной посыльный.
- Мистер Коннорс, мистер Банджо, взлетайте быстрее!
- Что случилось? - Коннорс бросил лопату.
- Нэйта сбили, когда за пивом летел!
- Банджо, пошли, - и Коннорс побежал к штабной палатке. Реслер, Райкер, Лиз и я провожали их взглядами.
За всем этим копанием и строительством я совершенно забыл о людях, которые очень хотели, чтобы нас здесь не было.
А ночью, при бледном свете луны, мы отмечали пивной вылет. Четыре пилота, каждый из которых держал нераспечатанную банку пива, прошли маршем вокруг бункера. С реверансами и песней 'О благородный вождь' они приблизились к Филдсу, который, хохоча, восседал в шезлонге, поставили пиво на бункер и отошли назад. Эти четыре одинокие банки и были всем, что осталось от ста ящиков, которые Нэйт и Кайзер взяли на борт в Кинхон.
Впрочем, Змеи одолжили нам достаточно пива, чтобы хватило на вечеринку. Мы расселись вокруг бункера и слушали, как Нэйт и Кайзер рассказывают свою историю.
- Мы с Кайзером летели на двух тысячах футов, и тут нас достали, - говорил Нэйт. - Откуда стреляли, я не видел, но как попали, услышал. Две пули перебили топливопровод рядом с двигателем и через несколько секунд стало ну очень тихо.
- Тихо - не то слово, - перебил его Кайзер. - Я слышал, как у меня сердце стучит.
- Это была моя первая настоящая авторотация. Я сбросил шаг и выбрал место для посадки. С тонной пива мы поехали вниз довольно быстро, но сел я нормально.
- Ага, - сказал Кайзер. - Нормально. Полозья, блядь, на два фута в землю вогнал, а так нормально, да.
- Ну, подумаешь, жестковато. Я ничего не погнул, - ответил Нэйт.
- Наплевать, погнул, или нет. Главное, сами живы, - сказал Филдс, улыбаясь. - Что дальше было?
- В общем, мы в траве, трава высотой до жопы, смотрим в сторону деревьев. Как только в нас попали, Кайзер дал аварийный сигнал по радио. Борттехник и стрелок оставались за пулеметами и прикрывали нас, - Нэйт держал в одной руке зажженную трубку, а второй обхватывал локоть. Рассказывая, он сгорбился и периодически проводил трубкой, как указкой, подчеркивая тот или иной факт. - Мы, похоже, сели далеко от ВК, потому что больше в нас не стреляли. Через пару минут прилетел слик от Змей, связался с нами по радио, чтобы убедиться, что все чисто и подобрал нас. Мы взяли с собой радио и пулеметы. Кайзер хотел прихватить немного пива, но Змеи ждать бы нас не стали. Как только мы затащили жопы в их вертолет, тут же взлетели, - Нэйт показал трубкой вверх. - Пока Змеи нас подхватывали, прибыли майор Филдс с Коннорсом и Банджо, с ними прилетел и ганшип. Мы встретили их на полпути. С того момента, как мы покинули вертолет и до того, как вернулись, прошло примерно полчаса, - и Нэйт сделал жест в сторону Коннорса.
- Моя очередь? - ухмыльнулся Коннорс. - Когда мы прибыли на место, гуки были очень заняты. Я слышал, как они сматываются в лес, заслышав нас. Ганшип спикировал на них, но было уже поздно. Когда с ганшипа передали, что все чисто, мы сели, - Коннорс сделал паузу, чтобы посмеяться вместе с Нэйтом какой-то их собственной шутке. - Короче, трава на этой поляне была реально высокая, - Коннорс отхлебнул пива. - Как я уже сказал, гуки были заняты. Судя по всему, они пытались испортить вертолет, потому что потратили массу времени, чтобы порубить сиденья в лохмотья, намазать приборы говном, набить кабину землей и напихать палок в выхлопную трубу. Эти вьетнамцы такие умные, что сил нет. Но одна вещь им действительно удалась. Они забрали все пиво, до последнего ящика. Вот это уже настоящий терроризм.
- Но... - и Нэйт поднял бровь.
- Но один ящик они не заметили. Он выпал в траву и никто не знал, куда. Пока я не посадил вертолет весом в шесть тысяч фунтов точно на него.
Филдс хохотал почти до слез.
- Но, - продолжал Коннорс, - я все же пощадил несколько банок, - и он указал на четыре 'Будвайзера', стоявшие на бункере. Мы зааплодировали. Коннорс поднял одну банку и сказал:
- За Священников! Чтобы больше пива и меньше стрельбы.
Небо потемнело, луну закрыли грозовые облака, на землю упали первые капли дождя и вечеринку пришлось сворачивать. Я вспомнил, что так и не успел докопать сточную канаву вокруг своей палатки.
- Чувак, если сюда залезет змея, я даже не знаю, вылезу ли под этот ебучий дождь, или пусть кусается, - послышался приглушенный голос Реслера из соседней палатки.
- Змея? - это был голос Лиза, палатка которого стояла рядом. Дождь молотил так, что казалось, будто ткань рвется. Моя палатка была закрыта наглухо и я смотрел, как струйки воды стекают по брезенту. Когда вода начала капать на земляной пол, я достал карманный нож и вырезал канавку, чтобы стекала.
Я писал ночное письмо Пэйшнс. Я писал не о полетах, а о своей палатке, о постоянных перестрелках по периметру и о сержанте, которого укусила змея - он не проверил свой спальный мешок, прежде чем в него забраться. К счастью, у нас было противоядие. Говорили, что боли от него не меньше, чем от самого укуса.
Сквозь рев дождя доносилось уханье минометов и пушек с соседних позиций. По всему периметру потрескивали винтовочные выстрелы. Я представил, каково охранять периметр в такую ночь.
Под бельем что-то зашевелилось. Я оцепенел. Что-то холодное ползло по моей икре. Змея? Что делать? Если я заору или пошевелюсь, она меня укусит. По палатке долбил ливень, а я моментально взмок в душном воздухе.
Когда оно добралось до колена, я понял, что это. Я откинул белье и огромное коричневое насекомое вылетело в ночь.
- Змея! Змея! - вопли Коннорса хоть и приглушались бурей, но доносились отчетливо. Я высунулся наружу и посветил фонариком туда, где стояла его палатка. Палатки не было. И он, и палатка провели остаток ночи в штабе.
Я высунулся из палатки, чтобы надеть ботинки. Ночью буря прекратилась. Утро было солнечным, даже красивым. Моррис с Деккером брились за штабной палаткой, используя стальные шлемы, как тазики. Я заправил брюки в ботинки и пошел повидаться с обсиральней. Дождь даже унес немного аммиачного запаха, который источал пустой ящик из-под ракет, вкопанный в землю. Эти обсиральни были стратегически размещены по всей территории роты. Они работали неплохо, пока не заполнялись - почва уже не могла впитывать больше. Ночью полную обсиральню можно было найти по запаху, без фонарика.
Я подумал, что неплохо бы до завтрака побриться у себя в палатке, но тут увидел толпу, собравшуюся у бункера.
- Блядь, я глазам не верю, - в центре толпы взад-вперед расхаживал Шейкер. - Я потребовал, чтобы вы построили сраный бункер. Бункер, понятно? И что я получил? Получил ебаную кучу говна с землей. Вот что я получил!
Бункер завалился. Деревья и металлические панели торчали под нелепыми углами, между ними свисали мешки. Ничего не поднималось в высоту больше, чем на два фута.
- А, черт, - и Шейкер ушел.
- Наверное, стены надо было делать толще, - заметил Реслер.
Почти каждый в роте работал до пота. Ставили новые палатки - их натяжки протянулись по нашим временным. Ротная дорога была достроена. Мы окапывали палатки и корчевали пни на зоне Гольф. Ротный бункер был заброшен. Я все еще жил в одноместной палатке, но снизил шансы повстречаться со змеей, впихнув туда раскладушку. Помогло. Наряды раздавались каждое утро, даже если собирать было нечего, кроме мелких веток. Везде была разбросана свежая серая земля - свидетельство нашей работы.
Немногие избранные в роте летали по административным делам в соседние части. В Плейку, на 50 миль к западу, в Кинхон и даже в Сайгон, который был от нас к югу, в 260 милях. Наши командиры и их друзья получили шанс получить важную информацию - например, как надо строить бункеры, осмотреться, привезти пива и перепихнуться с кем-нибудь.
Когда работа на день заканчивалась, мы протирались губками, используя воду из водяного фургона; тазиками служили шлемы. Начальство принимало душ в лагерях спецназа, куда летало по делам.
Я чувствовал, что меня продали в рабство, а потому почел за честь, когда Шейкер взял меня с собой в административный вылет в Плейку. Я взял чистую смену одежды: в городке советников спецназа в Плейку был душ. Кроме того, впервые за две недели у меня появился шанс повести вертолет.
Быть наедине с Шейкером - почти то же самое, что просто быть наедине. За весь полет туда и обратно он не сказал мне ни слова. Наверное, он наблюдал за мной, но если и так, то делал это молча.
В городке советников было классно. Я гулял по тротуарам, принял душ, спустил какую-то мелочь в игральный автомат и купил разное барахло, включая и маленький фотоаппарат.
- Ты бы лучше подождал и взял что-нибудь поприличней, - Уэндалл осматривал мою 16-мм 'Минолту'. - Какой-нибудь хороший аппарат, 'Никон-Р', скажем.
- Ну, может быть, - ответил я, борясь с неприятным чувством от этой покупки. - Мне так, заснять что-нибудь по-быстрому. Как только в нашем магазине появятся нормальные аппараты, куплю. Когда у нас будет магазин.
- Если соберешься, возьми меня с собой, - сказал Уэндалл. - Я знаю все обо всех фотоаппаратах, какие только есть.
Через день после полета в Плейку я получил шанс впервые встретиться со вьетнамцами. С сотнями вьетнамцев.
- Вот здесь мы расчищаем поле, - Шейкер показал место на карте выше северного рубежа. - Там должен разместиться заправочный комплекс. Работают вьетнамцы. Начали несколько дней назад и теперь наша очередь послать наблюдателя. Это будешь ты, Мейсон.
- И что там надо делать?
- Просто смотреть. У них есть вьетнамский босс, он знает, что как. Ты просто следишь, чтобы они работали и не делали всяких штучек.
- Каких штучек?
- Разных. Они иногда ставят заостренные шесты, которые указывают на наши пулеметные и минометные позиции. Кое-кто из них явно работает на ВК.
Когда я прибыл на место, туда уже добрались грузовики со вьетнамцами. Приехал я в джипе, за рулем которого сидел сержант Майерс. В четыре больших грузовика набили 150 мужчин, женщин и детей. Мне сказали, что это беженцы, которые рады возможности заработать денег. Мужчинам платили сто пиастров день, женщинам и детям - семьдесят пять. (Пиастр примерно равен пенни). Пока мы с Майерсом парковались, водители выпускали людей из грузовиков. Я понятия не имел, что делать дальше, но их начальство отлично все знало. Масса людей в черных пижамах и конических панамах организованно разбежалась во все стороны, а босс орал приказы. У одного грузовика столпилась группа молодых вьетнамцев; босс примчался туда и тут же отвесил одному пинок по жопе. Чистый сержант. Не прошло и пяти минут, как я оказался в центре круга вьетнамских крестьян, вооруженных мачете и топорами. Граница очищенной зоны быстро расширялась - они вгрызались в джунгли, как полчище огромных взбесившихся термитов.
Босс обошел их, и когда убедился, что каждый занят делом, подошел ко мне с широкой улыбкой на лице.
- Хорошо, Да ви? - это слово обозначало капитана. Ни он, ни я не знали, как по-вьетнамски будет 'уоррент'.
- Ага. У тебя, похоже, все под контролем.
- Хорошо?
- ...Да.
- А.
- Тебя как зовут?
- Нгуен, Да ви.
Я увидел группу подростков, которые болтали между собой, разглядывая лагерь.
- Чего они там делают? - я показал на них пальцем.
Нгуен посмотрел, куда я показываю, и немедленно проорал несколько ругательств, которые заставили мальчиков вновь взяться за работу. Они - ВК? Может, Нгуен - ВК? Или тут все ВК? Пока что ВК для меня - это были слухи, ночной шум по периметру.
Солнце палило, вырубка продолжалась. Дети стаскивали нарубленное в центр круга и складывали в кучу, чтобы потом сжечь. Все вспотели. Я вспотел, просто сидя на бревне. В воздухе носился запах пота.
Потный сержант Майерс вылез из джипа:
- Сэр, что мне делать?
Делать-то? - подумал я про себя. Делать? С какого хуя я знаю, что делать? У меня что, на лбу написано 'Специалист по расчистке джунглей'? Я летчик. А ты сержант. Сержанты всегда знают, что делать, до мельчайших деталей. Это общеизвестно.
- Ну-у... - сказал я, наконец. - Просто ходи, сержант, смотри, как они работают. Э-э, и за знаками тоже следи.
- За какими знаками, сэр?
- Они иногда ставят отметки, которые показывают на наши оборонительные позиции.
- А, понял, - и он пошел прочь. Тут я решился дать ему совет, который всегда давали мне:
- Будь осторожен, сержант.
Он обернулся и кивнул с серьезным видом.
Я слез с бревна, на котором сидел, пока говорил с Майерсом и отправился побродить. Когда вернулся, Нгуен оказывал помощь маленькой девочке, порезавшей ногу. Когда я подошел, девочка подскочила, но Нгуен прикрикнул на нее и она села на место.
У нее был двухдюймовый порез на щиколотке. Нгуен вытер его грязной тряпкой, которая была его головной повязкой. Я крикнул Майерсу, глазевшему на одну из женщин, чтобы он принес аптечку из джипа. Девочка следила за мной с осторожностью, ей было и страшно, и любопытно.
Майерс пришел с аптечкой и Нгуен отошел в сторону, явно злясь на такое вмешательство. В когтях американца девочке стало еще страшней - ведь она думала так?
- Я займусь, сэр, - сказал Майерс.
Он закатал ей брючину до колена и принялся чистить порез ватным тампоном с перекисью водорода. Рана вспенилась розовыми пузырями и девочка захныкала. Я решил, что она никогда не видела раньше, как действует перекись. Я сказал Нгуену, чтобы он объяснил ей, что это хорошее лекарство.
- Хорошо? - кажется, он удивился.
- Да, хорошо, - кивнул я. - Скажи ей.
Он сказал, и девочка заулыбалась.
Она ушла, прихрамывая, чтобы пообедать со своей семьей, а я решил немного подучить с ее помощью вьетнамский. Я объяснил Нгуену, что мне нужно. После обеда (пайки для меня и Майерса, рис и что-то непонятное для вьетнамцев) девочка уселась рядом со мной на бревне.
Она сказала, как ее зовут, но хотела, чтобы я звал ее по-американски. Очаровательная, невинная девочка с другого конца мира настаивала, чтобы я звал ее Салли. Было обидно.
Я заучивал слова, показывая на разные вещи и записывая, что она говорит в записную книжку - фонетически, конечно. До конца дня я записал много слов, как то: часы (дамн хо), нож (каи зова), зуб (зинг). Мы провели целый час, составляя предложения из слов, которые я узнал. Пока она учила меня, то успокоилась и стала улыбаться.
Я услышал, как орет Нгуен и глянул, чтобы узнать, в чем дело. Он ругал группу вьетнамцев на южном краю. Майерс спал в джипе, надвинув шапку на лицо. Встав, я оглядел круг. В северной части один человек сидел на земле, а вокруг него мелькали мачете. Стало интересно, чего это он там расселся, но тут Салли похлопала меня по плечу.
Она не просто учила меня вьетнамским словам, но еще и спрашивала английские. А по плечу она меня хлопала потому что я оглядывался вокруг, вместо того, чтобы ее учить.
- Дерево, - сказал я, когда она показала на нашу скамейку, но это было не то, что ей нужно.
Я поднялся и подошел к джипу, по дороге еще раз глянув на сидящего. Теперь он лежал. Это уже было слишком. Дай им дюйм - захапают милю. Я позвал Нгуена:
- Скажи этому мужику, чтобы работал, - и показал на лодыря; тот был в сотне ярдов от нас. Нгуен убежал.
- Вставай, сержант, - я подошел к джипу. Майерс качнулся вперед, его шапка упала.
- Виноват, сэр. Всю ночь стоял на посту, - очень может быть, что и не врал.
- Ладно. Нам остался где-то час. Постарайся в этот час не заснуть.
- Есть, сэр.
Майерс ушел, а я начал смотреть, что делает Нгуен. Он возвращался. Человек позади него все еще спал.
- Ну что, Нгуен?
- Он не работать больше, Да ви. Он мертвый.
- Как мертвый? - я заморгал. - Ты сказал 'мертвый'?
- Да, Да ви, - Нгуен кивнул, констатируя факт.
Ерунда какая-то. Тупой гук явно не понимал, что я говорю. Мужик спал, а Нгуен хотел его покрыть. Если бы он умер, или умирал, уж конечно толпа вокруг него сказала бы что-нибудь. Может, это какая-то хитрость? Нгуен - ВК и хочет, чтобы я туда подошел, а они все изрубят меня на куски? Майерс точно ничего не заметит.
Я подошел к спящему. Нгуен бежал следом. Человек, похоже, был его шурином.
- Нгуен, я знаю, что он спит, так что не пытайся меня остановить.
Нгуен не ответил. В горле у меня что-то сжалось, я не мог понять, почему.
Человек не поднялся, когда я подошел к нему. Он удобно лежал на боку в траве, а над его язвами на ногах кружились мухи и мошкара. (У всех вьетнамцев язвы на ногах). Он не дышал. Откуда-то появился Майерс, нагнулся и проверил пульс на шее:
- Мертв, сэр.
Нгуен показал мне, что его убило. В шести футах от трупа лежала обезглавленная змея. Где-то посреди порезов и царапин на ноге был и змеиный укус. Его укусили, он убил змею и сел, чтобы умереть. Его друзья, работавшие рядом, не бросили работу, чтобы прийти на помощь. Они знали, и сам он знал, что когда тебя кусает такая змея, ты умираешь. И умер.
Рабочий день закончился и беженцы выстроились в пятидесяти футах от грузовиков. Приехал джип с деньгами, труп унесли в лагерь. Из джипа вышел офицер с черным виниловым дипломатом, который страшно не вязался с джунглями и начал выдавать вьетнамским рабочим зарплату.
Пока он расплачивался, я искал глазами Салли. Я не видел ее с момента этого змеиного укуса. Она была моим единственным знакомым человеком не в армии, она казалась мне умной и понятливой. Я предавался фантазиям о том, как спасти ее от этой жуткой жизни. Найти ее так и не смог.
Я увидел, как один мальчик, сделав шаг назад, наступил на ногу человеку, стоявшему позади. Тот мгновенно с силой ударил его кулаком по макушке. Мальчик почти осел на землю с гримасой, но не сказал ни слова.
Грузовики уехали. Майерс и я проверили местность в последний раз. Мы нашли три явно различимые стрелы, направленные на наши укрепления из мешков с песком. Грубые зарубки на них, по-видимому, указывали дистанцию. Мы разбили эти знаки.
В тот же день мы с Шейкером, Фаррисом и Реслером поехали в деревню Анкхе. Поездка была официальной, нужно было купить всякое разное - свечи, керосиновые лампы, подстилки и шезлонги. Таскать добро должны были я и Реслер.
Деревушка была маленькой и пыльной. Кое-где было припарковано еще несколько джипов. Один бар казался довольно оживленным, но Шейкер не позволил нам зайти.
Глядя на улочки, я думал, где могут жить беженцы, расчищавшие место для заправочного комплекса. Я не узнавал никого из встречных.
- Мейсон, там нашли несколько взводных палаток, - объявил наутро Реслер через брезент. Я еще не встал. Как правило, он поднимался к завтраку раньше меня. - Они хотят, чтобы мы выбирались из наших одноместных, но держали их под рукой.
- Зачем? - спросил я хрипло.
- Чтобы держать в них всякое имущество. Во взводной палатке будут двадцать человек, так что твои клюшки для гольфа могут и не поместиться.
Ну, теперь все по-взрослому. Взводные палатки были сделаны из тяжелого зеленого брезента и натягивались на здоровенный шест. Днем их двери скатывались. Из-за темного цвета палатка поглощала столько тепла, что входя вовнутрь, ты чувствовал поток воздуха - словно горячее дыхание. Сочетание жары и влажности приводило к бешеному росту грибков и плесени. Из-за этой жары днем в палатках почти никого не бывало. Впрочем, мы в любом случае работали целый день.
Этим вечером мы переехали в новую уютную взводную палатку. Моя раскладушка и восемь других были с одной стороны, а напротив еще десять. В шести дюймах справа от меня располагался Нэйт. Слева - Джон Холл, из передовой группы. Напротив - Уэндалл и Барбер. Но встать в палатке в полный рост все же было нельзя.
Тем же вечером мы говорили о нашем командире, майоре Филдсе, которого сняли с должности. Его отстранили от полетов из-за затяжной ушной инфекции. Перед ужином он устроил нам сюрприз, собрав нас, объявив о своем уходе и представив своего преемника, майора Уильямса. Филдс был своим парнем. Уильямс же дал понять, что нас ожидает в будущем - со всем очарованием армейского устава.
- Я очень уважаю майора Филдса за то, что он сделал со второй ротой. Я вижу, что вы хорошо поработали, - он без улыбки оглядывал наш неровный строй у кухонной палатки. - Но с завтрашнего дня мы ускоряем темп. Здесь нужно еще многое сделать, к тому же, мы будем получать боевые задачи, плюс к этому будет много учебных вылетов. Учеба - ключ к выживанию. А выживание, джентльмены, это главное, - и он свел свои густые брови к переносице. В уголках рта у него лежали жесткие складки. Лицо, идеально подходящее для такой службы.
- Вот черт, я-то надеялся, что мне дадут какую-нибудь работу потяжелее в зоне Гольф, - сказал Коннорс, залезая в палатку уоррентов. - Но наш новый старик посылает меня завтра утром в полет, вместе с нашим старым добрым Мейсоном.
- Класс, - ответил я, продолжая чистить свой новый 'Смит-Вессон' калибра 38. - А еще кто?
Я опустил сверкающий длинноствольный револьвер в черную кобуру на бедре. Днем раньше мы сдали наши 'сорок пятые' и получили взамен вот такое ковбойское оружие. Отличные новые игрушки для летчиков.
- Это совместная операция. Наша рота посылает четыре машины. Мы с тобой, Нэйт с Реслером, Уэндалл с Барбером, Холл с Морстоном, - и все оторвались от своих 'тридцать восьмых'. - Блин, мужики, вы как на 'Окей Коррал' собираетесь[8].
- Неправ, партнер, - и Холл прокрутил барабан своего револьвера. Потом защелкнул его и прицелился в палаточный шест. Это не 'Окей Коррал'. Это 'Джунгли-уя'. 'Перестрелка в 'Джунглях-уя', - Холл подмигнул и сделал изрядный глоток из своей фляжки.
Задачу нам дали простую: утром мы проходим над перевалом Анкхе в сторону Кинхон, поворот влево между двумя гребнями и заход в долину Винтхан, известную нам, как долина Счастливая. Там мы высаживаем патрули, возвращаемся обратно и ждем. Сапоги свяжутся с нами, когда их понадобится забрать. Кавалерия высылала такие патрули с самого начала. Теперь пришел и наш черед.
Пехотинцы собирались на третьей дорожке зоны Гольф. Каждые десять человек были прикреплены к своему вертолету. Следили они за нами так, будто боялись, что в ходе предполетной проверки мы куда-нибудь смоемся.
По случаю первой боевой задачи я надел самую чистую форму, бронежилет, настоящие летные перчатки и опустил в набедренную кобуру 'тридцать восьмой'. Броневых нагрудников у нас не было, они еще не прибыли. В кабине 'Хьюи' я подключил шлем к переговорному устройству, повесил его на крюк над головой, потом вылез и стал смотреть на то, как Коннорс проводит осмотр.
- Слишком много идиотов разбились, потому что забивали на предполетный осмотр. Я хочу, чтобы ты каждый раз делал то, что я тебе сейчас покажу.
Я кивнул. Мы стояли у грузовой кабины, слева от машины.
- Первое. Проверить зеленую книжку.
И он ее проверил.
- До черта людей не обратили внимания на большое красное Х, которое борттехник поставил на первой странице. Ты можешь пропустить то, что он записал. Запомни, что это машина борттехника, он здесь механик. Ты просто проверяешь его работу. А значит, сразу узнай, что он думает о состоянии вертолета.
Коннорс захлопнул книжку и положил ее в карман позади центральной панели. Потом он опустился на землю.
- Все знают, что перед первым полетом нужно слить немного топлива, чтобы избавиться от водяного конденсата, - и он показал на брюхо 'Хьюи'. - Зуб даю, что половина этих дятлов так не делает.
Я встал на четвереньки, добрался до сливного клапана и нажал его, чтобы несколько унций топлива вылились на землю. Никаких водяных капель я не заметил.
Коннорс продолжал осмотр, указывая мне на вещи, которые считал важными и на которые мало кто обращал внимание. Он знал машину, как свои пять пальцев и действительно отлично подходил для должности инструктора. Мы проверили рулевой винт. Я снял фиксирующий трос. Потом мы добрались до правой стороны вертолета и Коннорс взобрался на крышу по скрытым ступенькам между дверями пилотской и грузовой кабин. Крыша у 'Хьюи' плоская и по ней можно свободно ходить, проверяя втулку винта, колонку, трансмиссию и тяги. Коннорс указывал на предохранительные чеки на разных деталях автомата перекоса, на поводки, стабилизаторы и управляющие амортизаторы. Мы тщательно проверили главную гайку на вершине втулки - она удерживала все это хозяйство вместе.
- Все проверяют главную гайку, но никто не смотрит, нет ли трещин в комлях лопастей, - сказал Коннорс. - А что с нее толку, если лопасть разломится и оторвется?
Я кивнул.
Мы залезли в кабину и в глаза нам ударило утреннее солнце. По плексигласу разбегались белые полосы - следы напряжений. Парень по кличке Рыжий, борттехник машины, помог мне пристегнуться на правом кресле. Под лучами солнца быстро стало жарко. Около моей поясницы появились темные пятна; я чувствовал, как пот капает с моего спрятанного 'Дерринджера'. Эта затея явно долго не проживет. Я надел темные очки. Коннорс следил за мной с левого кресла, с классическим видом инструктора-которому-совсем-неинтересно-но-на-самом-деле-он-следит-за-тобой-как-ястреб. Он скрестил руки на бронежилете, смотрел прямо перед собой, но бросал быстрые взгляды, наблюдая за тем, что я делаю. Я прошел предполетные процедуры по памяти и нашел машину ведущего - ее отделяли от нас два вертолета. Еще несколько минут потоотделения, и я увидел, как командир из кабины вертолета Змей кружит рукой: сигнал на запуск. Завыл стартер, лопасти медленно провернулись и прошло зажигание. Лопасти слились в диск; мы были готовы. Я щелкнул переговорным устройством, запросив стрелка и борттехника о готовности. Раздались ответные щелчки: готовы.
- Не забудь заставить их проверить двери, - сказал Коннорс.
Я кивнул и сказал им, чтобы проверили, на месте ли шпильки, которые держат двери открытыми. На месте. Без шпилек двери могут сорваться с направляющих и их унесет потоком.
Вскоре шестнадцать сликов и четыре ганшипа стояли в готовности на третьей дорожке. Пехотинцы ждали, когда мы снимемся с площадок.
Ведущий назначил каждому звену из четырех машин позывной в виде цвета. Порядок был всегда одним: Желтый, Белый, Оранжевый, Красный. В звене мы получили номера, говорящие о нашем месте в строю. Мы с Коннорсом были 'Оранжевым-4'. Экипаж каждой машины по очереди называл свой позывной. Черед дошел до нашего звена и я услышал:
- Оранжевый-1, - Морстон.
- Оранжевый-2, - Уэндалл.
- Оранжевый-3, - Нэйт.
- Оранжевый-4, - сказал я. После нас перекликалось 'красное' звено. Мы поднялись в воздух и выстроились в длинную линейку вдоль третьей дорожки.
Пехотинцы - или, как поправил меня Коннорс, 'сапоги' - принялись запрыгивать на борт. Они носили тропическую форму и были вооружены до зубов: винтовки М16, гранатометы М79, гранаты, патроны, фляги. Больше у них почти ничего не было, потому что они были в Кавалерии и предполагалось, что мы постоянно будем их снабжать. Трое из них втиснулись на длинную скамейку между стрелком и борттехником, еще трое на пол перед ними, и еще четверо в двух углах. Десять 'сапог'.
- А почему их зовут 'сапогами'? - спросил я Коннорса.
- Это коэффициент интеллекта пехотинца.
- Надеюсь, они тебя не слышат.
- Не волнуйся, Мейсон. В Кавалерии мы все 'сапоги'. Ты в армию пошел добровольцем?
- Да.
- Ну и я.
Красный-4 вызвал ведущего и сообщил, что шестнадцать сликов загружены. Желтый-1 ответил, что понял и через несколько секунд неуклюже взлетел. Остальные быстро последовали за ним. Когда Оранжевый-1 - Морстон и Холл - развернулся на взлет, я прибавил газу, чтобы облегчить вертолет. Нос чуть приподнялся и машина сдвинулась. Я парировал и ждал, держа ее почти на весу. Когда поднялись Нэйт и Реслер, я последовал за ними, чувствуя неуклюжесть из-за веса сапог. Желтый-1 медленно поднялся над деревьями к северу от лагеря, сбавил скорость до 60 узлов и мы заняли привычный строй клина. Пока мы приближались, он начал медленный разворот в сторону перевала Анкхе. Наша машина была четвертой и я занял место слева, создав левый клин.
Когда я приближался к левому борту Оранжевого-3, мне показалось, что он летит на меня и я сбросил скорость. Но потом машина ушла слишком далеко и мне пришлось догонять ее. Моя нехватка опыта полетов в строю дала о себе знать. Меня шатало вперед-назад. Коннорс позволил мне качнуться таким образом несколько раз, потом сказал:
- Взял.
- Отдал.
И мы тут же заняли место в прямой линии с Оранжевым-1 и Оранжевым-3. Мы оказались настолько близко к Оранжевому-3, что я слышал, как жужжит его рулевой винт.
- Дай-ка я тебе покажу пару штучек из этого строевого джаза, - сказал Коннорс. Его ухмылку отчасти скрывал микрофон. - Во-первых, ты должен найти на ведущем 'Хьюи' две точки, между которыми можно провести линию под углом сорок пять градусов от его хвоста. Лично я использую заднюю стойку левого полоза и совмещаю ее с правой передней. Видишь?
Я увидел, как две эти стойки совместились, двигаясь сравнительно медленно друг по отношению к другу, а наши машины мягко неслись по воздуху. Когда Коннорс демонстрировал это, мы шли над дорогой на скорости в 80 узлов, приближаясь к перевалу.
- Ты используешь эти опорные точки, если летишь на одной высоте с ведущим. Тебе понадобятся другие точки на тот случай, если ты окажешься выше. К примеру, если он начнет разворачиваться в твою сторону, или тебе нужно будет набрать высоту, чтобы перескочить через дерево, или еще что-нибудь. Если ты их совместишь, то можешь не сомневаться, ты летишь под правильным углом.
Внезапно Коннорс поднял нас выше строя.
- Посмотри на крышу Оранжевого-3.
Винт посверкивал над выступами вентиляции и антеннами, разбросанными поверху.
- Я использую вентиляционный клапан на этой стороне и противоположный угол крыши. Когда эти две точки совмещены, угол правильный.
Мы опустились на высоту строя, а Коннорс сказал:
- Постарайся найти опорные точки для каждого возможного положения. Если ты это сделаешь, то никогда не потеряешь своего места, если станет жарко. Сложно? А эта хрень будет и ночью.
- Ночью в строю?
- Ага. Тут надо лететь настолько близко, чтобы видеть подсветку их приборов. Пока можешь тренироваться лететь вот так, на расстоянии одного диска. Потом ты научишься держаться ближе.
С его слов это казалось несложно. Я твердо решил, что буду летать не хуже. За всеми этими объяснениями я едва заметил, как мы миновали перевал.
- Отдаю, - сказал он.
- Взял, - с опорными точками стало легче. Вскоре я держался под правильным углом, не испытывал сомнений и меня не слишком шатало.
- Пока ты держишься на этой линии в 45 градусов, потренируйся уходить дальше и приближаться. Неважно, на каком мы расстоянии, главное, чтобы ты был на линии.
Я ушел назад и мне стало интересно: а что думает ведущий Красных по поводу таких плясок. Оранжевый-1 и Оранжевый-3 продолжали держать строй. Уйдя на сотню ярдов от Оранжевого-3, я плавно набрал скорость, чтобы вновь занять позицию. Получалось нормально, но это не был учебный полет. Стоило мне приблизиться к звену, как она начало разворот влево, следуя за Желтым-1. Мне пришлось быстро сбросить скорость, чтобы не влететь в них.
- Учись предугадывать развороты, - сказал Коннорс. - Если видишь, что Оранжевый-3 кренится, чтобы повернуть в твою сторону, то ты должен повернуть еще резче и сбросить скорость, потому что ты с внутренней стороны разворота. А если с внешней, то нужно быть готовым прибавить скорость, чтобы удержаться на месте. Немного похоже на то, как щелкаешь бичом.
Я правильно сбросил скорость и удержался в строю, но когда разворот завершился и мы пошли на север, к долине Счастливой, то пропустил этот момент и отстал. Догоняя строй, я вновь чувствовал себя курсантом.
- Ближе, - сказал Коннорс.
Мне казалось, что я на нужном расстоянии, но все же придвинулся ближе.
- Ближе, - Господи, похоже мы уже шли с перекрытием. Я приближался к Оранжевому-3 до тех пор, пока ясно не разглядел Реслера в стекле левой двери. Он обернулся и помахал мне. Я опять услышал, как жужжит хвостовой винт. Было явно слишком близко.
- Примерно вот так, - сказал Коннорс; я боролся с желанием качнуться в сторону. Стало ясно, что сразу такие полеты у меня не получатся.
- На посадке надо держаться в близком строю, чтобы все могли заскочить в машину. Если мы держимся рядом, мы одновременно прибываем на место, одновременно садимся и одновременно съебываемся. К тому же, мы можем прикрывать друг друга.
За объяснениями Коннорса я почти не заметил, что мы достигли долины. К реальности меня вернул вызов Желтого-1.
- Ладно, Герцоги, начинайте боевой.
Слики замедлились со ста узлов примерно до 80, чтобы пропустить ганшипы вперед. Это были 'Хьюи' модели В, медленнее, чем наши. Кроме того, они несли очень тяжелое вооружение. Наш строй продолжал сбрасывать скорость примерно до 70 узлов. Мы начинали долгий заход на зону высадки, милях в пяти от нас.
Растительности в долине было не слишком много: трава, редкие деревья, сухие рисовые поля. Деревень не было.
Я увидел, как в миле впереди из-под ганшипов ударили белые полосы дыма. Ударные вертолеты заняли позицию и готовили зону к высадке своими пулеметами и ракетами. Когда мы приблизились, я увидел, как взрывы поднимают землю в воздух. В четверти мили от зоны, на высоте 300 футов Желтый-1 дал нам разрешение открыть огонь из бортовых пулеметов.
- Не стрелять без моего приказа, - сказал Коннорс. Рыжий со стрелком дважды щелкнули кнопками переговорного устройства. Желтое звено подлетало к дальнему концу площадки и я услышал слабый треск их пулеметов, бивших по кустам. Через несколько секунд, когда мы были в сотне ярдов от места нашей посадки, Коннорс скомандовал:
- Огонь.
С обоих бортов нашего 'Хьюи' загрохотали пулеметы. Они были так близко к пилотской кабине, что мне казалось, будто с каждым выстрелом кто-то бьет меня ладонями по ушам. Сапоги принялись стрелять из винтовок. Я почувствовал адреналиновый всплеск, мир стал тише. Я испытывал какую-то необычную отстраненность, сосредоточившись на стойках Оранжевого-3 и замечая боковым зрением наши трассеры. Я почувствовал, как Коннорс взялся за управление вместе со мной. Таково было правило. На всякий случай.
Шестнадцать сликов замедлились в унисон с Желтым-1 и опустились в траву. Моя посадка была почти автоматической, я просто в точности повторял то, что делал Оранжевый-3. Как только полозья коснулись земли, сапоги выскочили из машины и бросились к границе зоны, стреляя на бегу. Я не видел противника, не было никакого ответного огня, который напомнил бы мне, что у меня нет нагрудника. Ни у кого не было.
Желтый-3 подождал пятнадцать секунд, потом взлетел. Мы следили за его хвостом; когда он начал двигаться, то взлетели тоже, оставаясь в сомкнутом строю, чтобы не рассыпаться и не задержать кого-нибудь на земле.
Когда мы перелетали через ближнюю линию деревьев, я вновь услышал пулеметную стрельбу.
- Рыжий, увидел кого? - спросил Коннорс, а я в это время резко накренился влево, чтобы держаться с остальными.
- Никак нет, сэр, - стрелки просто развлекались.
- Передохни. Взял.
- Отдал.
- У тебя получилось очень неплохо, Боб. Если штурмы и дальше так пойдут, то мы, пожалуй, все останемся живы.
- Ага, - кивнул я. - Вообще не видел, чтобы стреляли в ответ. А теперь что?
- Возвращаемся к перевалу. Ждем.
- Как два пальца, - сказал Нэйт.
- Не то слово, - ответил Реслер.
- Слыхали новость? ВК сдается, - сказал Уэндалл.
Мы собрались около рисового поля и принялись делиться впечатлениями. Слики сели в зоне Лима; место, которое станет нам хорошо знакомо в следующие несколько месяцев. Большая равнина, усеянная сухими рисовыми полями в двух милях к востоку от перевала Анкхе, рядом с дорогой 19. Ганшипы не возвращались, они продолжали поддерживать десант[9].
В сотне футов от места нашей стоянки сухая земля заканчивалась и начинались влажные рисовые поля; они тянулись на всем протяжении до деревни на востоке. Из деревни шла группа буйволов. Какие-то детишки ехали на них верхом, а буйволы шлепали по грязи. Во главе процессии шел старик с посохом. Когда они подошли ближе, старик двинулся к нам. Остальные продолжали идти своей дорогой.
- Бонжур, - сказал он.
- Чего он сказал?
- Он сказал 'добрый день' по-французски, - ответил Нэйт.
- Ты что, по-французски говоришь? - спросил Коннорс.
- RSVP[10], - сказал Нэйт, повернулся и заговорил со стариком.
Услышав Нэйта, старик широко заулыбался. Руки у него были узловатыми, ноги покрыты язвами. Он носил набедренную повязку и черную рубашку. С Нэйтом говорил увлеченно.
- Что он говорит? - спросил я.
Нэйт повернулся к нам, покачал головой и рассмеялся, а старик следил за ним.
- Говорит, рад, что мы вернулись.
- Это как понимать? - спросил Коннорс.
- Он думает, что мы французы, - ответил Нэйт.
- Во мудак тупой, - заметил Коннорс.
- Не такой уж и тупой, - сказал Уэндалл. - Вдоль этой дороги у французов было много боев. На самом деле, они проиграли большое сражение прямо здесь, у перевала Анкхе, одиннадцать лет назад, - он сделал жест рукой; мы следили за ним. - В их частях было много местных. Может, и этот был.
- А ты откуда знаешь? - спросил Коннорс.
- Читал.
Нэйт объяснил старику, что французы не вернулись, а мы американцы. Потом ему пришлось объяснять, кто такие американцы и что мы приехали из страны, которая еще дальше, чем Франция, чтобы помочь бить северных коммунистов.
- Хо Ши Мин, - старик улыбнулся еще шире.
- Он что, за Хо Ши Мина? - Реслер был в шоке.
- Он говорит, что Хо великий человек и когда-нибудь объединит страну.
Реслер подозрительно прищурился:
- Так получается, он ВК?
- Ну, не знаю, - ответил Нэйт. - Вроде нормальный дед.
На обед были пайки, потом кофе и сигареты. Мы пытались укрыться от солнца. Но воздух был душным, от жары нельзя было спрятаться даже в тени.
Я поболтал с Уэндаллом о фотоаппаратах, а потом о французах. Он читал 'Улицу без радости' Бернарда Фолла [11]. Когда Уэндалл рассказал, как французов разбили те же самые люди, против которых мы выступали, настроение у меня стало подавленным. Главная причина, по которой наши лидеры считали, что мы победим там, где французы не смогли - наши вертолеты. Мы - официально назначенный эксперимент, так сказал Уэндалл [12].
Коннорс подкалывал Нэйта на тему французского языка:
- По-французски говорят только гомики, педрилка ты наш.
Реслер улегся в тени своего 'Хьюи', опершись о полоз так, что подбородок почти касался груди и читал что-то в мягкой обложке. Из соседнего взвода пришел парень похвастаться мангустом, которого купил у детишек. Мангуст был молодой, прирученный и хозяин дал ему имя Нахуй.
Мы ждали. Это было хуже, чем штурм. Хуже, чем штурм? Господи, тут я понял, как оно будет. Я заскучаю так, что начну рваться в бой. Ждать... Я вспомнил, как кто-то сказал: если бы я узнал, что меня убьют в этом году, то хоть бы это случилось сразу, чтобы безо всякой херни с таким ожиданием по жаре. Что они там делают?
Я услышал, как кто-то свистнул через два пальца и поглядел в сторону ведущего. Кто-то там кружил рукой над головой.
- Запуск! - закричал я, внезапно почувствовав облегчение. Пилоты оранжевого звена бросились к машинам. К закату мы без приключений забрали всех сапог и вернули их на третью дорожку. В ходе патруля они никого не заметили. Уэндалл сказал, что ВК хотят посмотреть, как мы действуем, прежде чем вступать в бой.
Наутро Лиз нашел меня за завтраком и сказал, что этой ночью проведет учебный полет со мной и Реслером:
- Реслер будет сидеть сзади, ты немного поведешь, потом поменяетесь местами. Старик хочет, чтобы я проверил, как вы ночью ориентируетесь в воздухе и заходите на посадку.
Вот так после целого дня махания лопатой в зоне Гольф, трое из нас отправились летать до полуночи. Мы держались очень высоко, на 5000 футов, но даже там в районе Чеорео кто-то дал по нам очередь.
- Пятидесятый калибр, - флегматично заметил Лиз при виде больших красных шаров, поднимающихся в небо перед нами. - И близко не было.
По мне было вполне себе близко.
Периметр лагеря был различим с воздуха - просека в сотню ярдов шириной с колючей проволокой, концертинами, минами, 'Клэйморами'[13]. Там было два слабых места, одно возле холма Гонконг и другое рядом с рекой. Каждую ночь ВК проверяли их на прочность.
Если бы нас атаковали всерьез, все вертолеты следовало куда-то перегнать. Я не знал, куда именно, поскольку не был задействован в плане эвакуации. По какой-то идиотской причине некоторых из нас предполагалось оставить, чтобы мы защищали лагерь. Как говорится, можете спрятаться в собственных жопах. Реслер тоже состоял в команде геройских защитников.
- Ты знаешь, что у нас есть дробовики? - спросил он меня как-то раз. Он действительно изучал арсенал, который мы должны были использовать для обороны.
- Это же незаконно, - сказал я.
- Знаю, но их у нас примерно пара дюжин. Считается, что мы с тобой и прочее мясо должны о них знать. Типа, чтобы пустить их в ход, когда вьетконговцы без устали повалят из канав с криком 'Тьен-лен!'.
- Что еще за тьен-лен?
- Уэндалл говорит, что это они так кричат, когда идут в финальную атаку. Ну знаешь, тактика живых волн.
- Уэндалл идет на хуй.
В общем, ночи были полны ожиданий - я лежал на своей раскладушке и прислушивался.
Примерно тогда же я прочитал статью о нас из одного затертого журнала. Там нас изображали героями; тон статьи напоминал тот, что был в старой кинохронике. Нас называли 'Первой командой' - такого наименования у нас не было никогда. Вполне героически. Не так круто, как 'Дубленые загривки', но уж точно лучше, чем 'Песьи морды'. Все началось с секретной высадки нашей передовой команды, а потом мы построили близ Анкхе вертолетодром три на четыре тысячи футов; он мог принимать четыре с лишним сотни вертолетов. В нашей родословной значились Корея и Филиппины, а дальше она уходила прямиком к генералу Кастеру.
Далее статья объясняла, что мы здесь делаем. Американские гарнизоны, расположенные в прибрежных районах, стали первым шагом в деле помощи Южному Вьетнаму удержать территорию, которая у него уже была. Первая Команда вторгалась вглубь территории Вьетконга. Отсюда мы на наших вертолетах сможем свободно перемещаться по всему Вьетнаму, охотясь на вьетконговцев, и нас не остановят такие вещи, как джунгли, горы и взорванные мосты.
Статья завершалась в драматическом стиле, уверенным предсказанием, что Первая Команда будет не последней из тех, что ступят во вражеские владения. За ней последуют новые и новые вертолетные части. Музыка, вертолеты на фоне заката, затемнение.
Один вылет взбодрил Коннорса так, что он попытался остановить винт тросом, не дожидаясь, пока он встанет сам. Вдоль строя вертолетов ехал грузовик, подбирая нас и остановился возле его вертолета. Оттуда кричали: 'Коннорс, давай залезай' - это была последняя остановка. Когда в восьми футах над Коннорсом лениво прошелестела лопасть, он схватил трос и набросил на нее петлю. Петля затянулась и Коннорса тут же оторвало от земли.
Нэйт завыл от восторга:
- Коннорс, сука, ты где такому научился?!
Коннорс поднялся на ноги и попытался отряхнуть грязь с формы. Он повернулся к нам, чтобы ответить как-нибудь поядовитей, но весь грузовик так ржал, что ему осталось лишь беспомощно улыбаться. Это было колоссально: ротный инструктор сделал глупость. Да еще и при всех. Ура.
- В жизни такого бы не сделал, - сказал Реслер, сидевший рядом со мной. - А ты?
- Ни за что, - ответил я. - А ты, Райкер?
- Вот уж точно нет, - отозвался Райкер на весь грузовик. - Это только тупые инструктора ловят лопасти арканом.
Лиз сидел рядом и улыбался. Последний вылет мы выполнили вместе. Мой первый 'горячий' вылет. Я устал, но был доволен, на душе было легко, чувствовалось какое-то странное удовлетворение.
На протяжении нескольких последних вылетов мы высаживали патрули в долине Счастливой и ждали в лагере. В последний раз сапоги сообщили о нескольких скоротечных перестрелках на месте высадки. Мы доставляли десант в три приема, значит, нужно было столько же, чтобы забрать его оттуда.
На втором заходе Лиз сказал, что Шейкер делает серьезную ошибку: он ведет нас по одному и тому же пути над деревьями:
- Как только ВК поймут, что мы повторяемся, тут же понаставят там пулеметов.
Мы были Оранжевым-4; я вел машину. Теперь это и вправду доставляло мне удовольствие, потому что у меня начали неплохо получаться полеты в строю. Замечание Лиза напомнило мне, что внизу есть люди, которым глубоко наплевать, хорошо ли я справляюсь. Все, что они хотят - так это меня сбить.
- А как надо?
- Каждый раз менять маршрут. Пусть гадают.
Во второй раз мы приземлились без приключений. Половина сапог запрыгнула в вертолеты, а остальные остались дожидаться следующего, последнего раза. После тридцатисекундной паузы, чтобы все расселись, Шейкер взлетел в сторону ближайшей линии деревьев. Мы последовали за ним. Теперь я чувствовал себя в вертолете куда уверенней. Я с легкостью держался в строю, не выпадая, как некоторые. Все шло нормально и наше воздушно-штурмовое приключение казалось мне захватывающим.
- Видишь? Он взлетел так же, как и раньше, - прозвучал у меня в наушниках голос Лиза. - Нехорошо это все, - пробормотал он, а я подумал, что Лиз слишком осторожничает. Все у нас было в порядке.
Чтобы забросить 'сапог' в зону Гольф и вернуться, понадобилось тридцать минут. Шейкер повел нас обратно в долину на высоте в 1500 футов и скорости в 100 узлов. Примерно в пяти милях от зоны высадки он ушел вниз, чтобы пройти остаток пути на бреющем. Это было захватывающе - полет на малой высоте. Лиз взял управление и я увидел великолепную демонстрацию того, как это надо делать. Он оставался на уровне деревьев, и в то же время не удалялся от третьей машины. Время от времени между нами проскакивала верхушка дерева. Лиз проходил между кронами, в последний момент чуть наклоняя диск винта, чтобы увернуться от ветвей. Сто узлов - не так уж и много, если вы только не идете очень низко, там эффект скорости может вас запутать.
- Тот же маршрут, - ворчал Лиз, а деревья проносились мимо. Шейкер выполнял заход по учебнику, над самыми низкими препятствиями, по лощине между деревьями. Наш третий полет к зоне, и все по тому же пути.
- Желтый-2, попадания! - голос Деккера был, как выстрел.
- Дульные вспышки на три часа! - абсолютно бесполезное сообщение: нет позывного - нет и позиции.
Приближаясь к передней линии деревьев, Шейкер дал команду 'Подрыв', чтобы мы сбросили скорость перед посадкой.
- Белый-2, под обстрелом справа! - голос Коннорса перекрыл треск его пулемета.
В любой момент могло стать жарко. Я уже проверил броневую панель. Она была полностью выдвинута, и все же я чувствовал себя голым. Я слегка прикасался к управлению, чувствуя быстрые движения Лиза. Какого хуя нам не дали броневые нагрудники?
Когда наш правый стрелок открыл огонь, я попытался не задрожать. Я вглядывался в проносящиеся деревья и поляны, надеясь, что увижу врагов. Если я замечу их первым, то смогу дать указания стрелку. Наверное. В голове пронеслась мысль: как только вернемся, попрошу о переводе на ганшипы. Они хотя бы могут стрелять в ответ.
Кто-то впереди слишком сильно сбросил скорость на посадке и нам пришлось остановиться еще резче, чтобы не врезаться. Я чувствовал себя, словно муха, влипшая в патоку, когда сверху опускается мухобойка. Справа от нас проскочил ганшип, из его пулеметов вылетали облачка дыма. Сапоги с зоны высадки орали по радио, что их обстреливают. Я быстро глянул на Лиза, но не увидел его лица. Зона была прямо перед нами. Мы пересекали последнюю сотню ярдов перед поляной, а Лиз почему-то начал рыскать, виляя хвостом.
- Вижу одного! - объявил стрелок с моей стороны. Его пулемет оглушительно загрохотал.
- Загасил! - он почти визжал. - Загасил его!
- Оранжевый-4, чарли на три часа, - это сообщение Лиза могло помочь красному звену, которое шло позади нас.
- Сэр, я его загасил!
- Смотреть в оба! - орал я. - В оба, блядь, смотреть!
Слики пошлепались на землю, 'сапоги' рванулись к ним из укрытия и принялись запрыгивать на борт. Красный-4, последняя машина, объявил, что приняты все. Шейкер дал знать, что понял, взлетев немедленно. Он слегка повернул влево, следуя по тому же пути, что и два последних раза. Прежде чем мы с Лизом пересекли переднюю линию деревьев, с вертолета в звене Шейкера сообщили об обстреле. Лиз взял круче влево и срезал угол в том развороте, что проделал Шейкер. Он вновь начал вилять хвостом, и, к тому же, летел ниже, чем все остальные. В кронах деревьев. Как только каждое звено проскакивало эту линию, я слышал доклады об обстреле или попаданиях. (Под попаданиями понимались, ясное дело, пули, действительно попадающие в вертолет. Вспышки, облачка дыма или чарли, занявшие позицию, проходили по категории 'обстрел').
Мы промчались между деревьев примерно милю, прежде чем начали подниматься на безопасную высоту. Теперь стало тихо. Я ссутулился в кресле.
- Раненые есть? - запросил Шейкер.
Никто не ответил. Наши машины получили всего несколько неопасных попаданий. У Деккера одна пуля прошла через лопасть. У Нэйта было прострелено стекло кабины. Еще одному нашему пилоту, капитану Шерману, пуля попала в бронеспинку. От удара у него перехватило дыхание, но броня остановила пулю. Я видел вмятину, которая там осталась. Бронеспинка сработала. Вот если бы еще и спереди что-то было. Хороший броневой шлем тоже оказался бы не лишним.
- Как насчет билета домой? - сказал Реслер, когда мы перешучивались в грузовике. - Там-то пули точно не достанут.
Коннорс, наконец зафиксировав винты, заполз в грузовик:
- Если кто расскажет, что у меня было с лопастями - на следующей проверке поставлю 'неуд'.
Глава 4
Долина Счастливая
Американцы - большие дети. Посидите с ними полчаса за бутылкой виски, будьте приветливы - и вы уговорите их почти на что угодно.
Нгуен Као Ки [14], июль 1965
Октябрь 1965
Дождь не переставал уже полчаса, и Коннорс решил сполоснуться. Я видел, как его волосатая жопа замаячила в двери палатки уоррентов. С собой он взял боевой шлем и кусок мыла.
- О-о, вот это жизнь! - вопил Коннорс снаружи. - То, что надо. Чистота! Чистота! Чистота! Хоть бы кто-нибудь из вас, вонючек, понял, блин, мой тонкий намек!
И он нечленораздельно завыл какую-то песню.
Голый Банджо вышел наружу.
- А вот и первая вонючка! - приветствовал его Коннорс. - Добро пожаловать, мисс. Можете положить свой шлем вот сюда.
- О, благодарю вас, - пропищал Банджо фальцетом.
Выбежал Кайзер, потом Райкер, потом Нэйт, а следом и несколько офицеров из соседней палатки. Вскоре почти вся рота была снаружи, принимая дождевой душ.
И даже я, вопреки всякому здравому смыслу. Когда мы попробовали такое в последний раз, дождь перестал, стоило мне намылиться. Вместе со мной попались и другие. Мы ждали, стоя в грязи, когда дождь пойдет снова, а мыло стягивало нам кожу. Так и не пошел.
Сейчас три десятка человек валяли дурака перед длинным самодельным умывальником - доски, на которых стояли шлемы, собирающие воду, на тот случай, если дождь прекратится.
- Это мой болт, и я его мою так часто и быстро, как сам захочу! - орал кто-то.
- А я никогда! - жеманился Банджо. - Разве ты не знаешь, что это вредно?
- Да нафиг, я все равно ладони брею с четырнадцати лет.
Шел обычный балаган: шутки про 'береги жопу, когда наклоняешься', войны за кусок мыла, падения в грязь с последующим ополаскиванием. Было здорово - впервые за месяц. И мы вымылись.
Мы продолжали находить пропавшие контейнеры. Было найдено большинство палаток. Уорренты разделились: теперь в одной палатке жили девять человек - наконец-то мы приобщились к роскоши. Пятеро из нас - Лиз, Кайзер, Райкер, Реслер и я получили по восемь футов личного пространства. Нэйт, Готлер, Коннорс и Банджо по целых десять. Эта палатка была уже постоянным жильем.
Мы решили устроить в ней дощатый пол и провести электричество. Четверо из нас отправились в город, чтобы купить доски для пола и все, что нужно для электрического освещения. Я отвечал за провода и лампы дневного света, потому что соврал, будто знаю, как тянуть проводку. Мне просто хотелось в город.
Наш грузовик пересек южный КПП дивизии; часовой указал нам на человека, висящего на флагштоке. Вчера мы уже слышали про этот случай.
- Местные власти поймали его с американскими припасами. Кавалерия его повесила. Будет урок.
Голова человека свесилась набок, петля врезалась ему в шею. Мы ехали дальше, он медленно поворачивался, становясь меньше.
- Ничего так урок, а, Гэри? - сказал я Реслеру, сидевшему напротив меня в кузове.
- Ага, - ответил он. - Думаю, воровать больше не будет.
Мы въехали в город. Я и Реслер выпрыгнули, Лиз и Нэйт поехали дальше, чтобы припарковать грузовик. Предполагалось, что они займутся досками, а мы с Гэри пойдем покупать всякое электрическое. Но сначала мы решили немного погулять. Мы не были здесь несколько недель и место здорово изменилось.
Дряхлый пыльный Анкхе превратился в бурлящий армейский городок. Везде были бары, осаждаемые сотнями солдат. Улицы кишмя кишели торговцами.
Мы прошли мимо девочки, которая несла ребенка в заплечной сумке. Я заметил, как она подходит к разным солдатам, но пока мы не поравнялись с ней, не понимал, что ей надо. Сначала она просила деньги, потом совала ребенка покупателю, пока не становилось ясно, что она хочет его продать. Я, наконец, понял это и пошел к ней.
- Что такое? - спросил Гэри.
- Глазам не верю. Она хочет продать ребенка!
- Кто? - Гэри не заметил ее, но когда увидел, куда я направляюсь, сказал: - А.
И пошел следом.
Девочке было двенадцать-тринадцать лет. Я начал было говорить ей, что делать так, как делает она - неправильно, но вдруг увидел, что с ребенком было что-то не так. По щелкам его глаз ползала мошкара. Глаза не мигали. Я потянулся, и когда прикоснулся к его бледной, холодной щечке, в ту же секунду понял, что узнал что-то, чего знать не хотел.
- Зачем ей продавать мертвого ребенка? - спросил Гэри.
- Не знаю, - я произнес это спокойным тоном, но мне хотелось шарахнуться в сторону. Она увидела ужас в моих глазах. Какое-то время я смотрел на нее и думал: как же ты можешь такое? Она скользнула по мне усталым взглядом и пошла искать другого покупателя.
Мы пересекли улицу, усеянную жвачками и окурками. Я задержался, чтобы найти магазин.
Гэри пошел дальше. Никаких магазинов здесь не было, только бары. Я увидел, как Гэри нырнул в один из них и двинулся следом.
Я миновал занавеску. Бар был битком набит солдатами и проститутками. Похоже, что за две недели проституток в городе стало больше, чем раньше вообще было жителей.
- Купить мне выпить? - спросила одна девушка, когда я прошел дальше. Она подтолкнула меня к креслу за столиком. Еще трое из них заспорили с моей похитительницей на тему, кто станет моей подружкой. Мухи и мошкара кружились вокруг нас и резвились в лужах пива на столике. Потом одна из девиц выбралась из своего кресла и устроилась у меня на коленях.
- Ты класьный сювак, - проговорила она безо всякого выражения в голосе и потерлась об меня задницей. - Ты класьный сювак, - и ее лицо придвинулось ближе; из-под улыбающейся маски на меня поглядывали ее нервные глаза.
Мне показалось, что ей было точно так же неловко. На этой работе она была новенькой. И я тоже был новичком. Глядя в эти широко раскрытые глаза, я старался вести себя небрежно - суровый воин на отдыхе.
- Ты класьный сювак, - повторила она, ее маленький плоский носик почти прижался к моему и в лицо мне ударило ее дыханием с запахом рыбы. От этого духа и ее ограниченного лексикона мое настроение типа 'ах, пустяки' быстренько испарилось. Захотелось смыться.
Она увидела, что выражение моего лица меняется и поняла, что теряет добычу. В ход были пущены последние резервы.
- Ты класьный сювак! - в ее голосе наконец-то прорезались какие-то эмоции. В глазах появилась игривость. Ее рука пролезла вниз и очень душевно взяла меня за одно место.
Я подскочил от неожиданности. Мне было неловко, хотя отчасти и приятно, но я встал и запихнул маленькую сердцеедку обратно в ее кресло. После чего энергично занялся поисками Реслера. Примерно минуту я провел в толпе, разыскивая его глазами и отпихивая тянувшиеся ко мне маленькие ручки, но не нашел.
- Даже и не думай об этом, - сказал я сам себе, когда вышел на улицу, чтобы продолжить поиски магазина. Девушка мне понравилась; по крайней мере, она понравилась моим гормонам. Тут же вспомнились рассказы о жуткой вьетнамской хреногнили. 'Иногда единственный выход - ампутация', - так про нее говорили. Или так: 'Есть ребята, которые сидят во Вьетнаме в карантине с 61 года и ждут, когда их вылечат'. Или вот так: 'Слышал я про одного - проснулся утром и увидел, что крантик-то отвалился. Ссыт теперь сидя, сучонок. Вот блин'[15].
- Боб, ты куда?
Я обернулся, и увидел Реслера, идущего ко мне по улице.
- Электротовар ищу, не забыл? Ты где был?
- Я? Тебя искал. Нашел что-нибудь?
И мы пошли по пыльной улице. Если заменить джипы лошадями, получилось бы неплохое подобие городка на Диком Западе. Большинство дверей, которые мы миновали, были входами в мелкие бары. К солдатам подбегали маленькие мальчики, крича: 'Класьный сювак, хотеть бум-бум? Идти со мной. Два доллар'.
- Не хочешь сходить?
- Только не я, Реслер. Мне триппер не нужен, - ответил я.
Мы свернули в переулок; там были магазинчики со всякими промтоварами.
- Ты не можешь заработать триппер, Мейсон. У тебя иммунитет, - мы остановились перед витриной с дешевыми инструментами, проводом, маленькими электромоторами и лампами. То, что нужно.
- Что значит 'иммунитет'?
- Это такая офицерская привилегия. Мы получаем 'атипичный уретрит'. Триппер получают рядовые.
Продавец не говорил по-английски, но все висело на виду и достаточно было показать пальцем. Я купил девять светильников - лампы, балластные сопротивления, провода. Вот бы еще знать, что со всем этим делать.
Наши старички лично принимали участие в создании концепции воздушного штурма - в 11-й Воздушно-штурмовой, а потом в ходе полномасштабных учений в Каролинах. Но пули там были ненастоящими, противник на самом деле был на твоей стороне, а о том, что ты убит, сообщали посредники. Теперь мы летали в реальном мире и старички злились: их командиры забыли о своем обучении.
- Блядь, глазам не верю, - сказал Коннорс. - Нет бы подумать, что мы ничего не слышали о воздушном штурме. Не говоря уже о том, чтобы его делать.
Мы сидели за столом для пикников в новой палатке-столовой после нашего первого большого штурма в долине Счастливой.
- Капитан Фаррис, кто придумал лететь на предельно малой над такими рисовыми полями? - тон Коннорса был требовательным.
- Не очень здорово придумано, да? - ответил Фаррис.
- Почему никто не видит, что всю ебаную дорогу мы только и придумываем маршруты подхода к горячей зоне? Рисовые поля укрытия не дают. Низко нужно лететь, только если есть укрытия - деревья, русла рек, долины и прочее.
Коннорс выглядел угрюмым. Фаррис не ответил. Ответа не существовало.
Я был подавлен. Предполагалось, что меня научат, как быть командиром экипажа в воздушно-штурмовой роте. Сейчас я думал, останусь ли после такой учебы в живых.
Днем раньше, в шесть вечера, в зоне Гольф 64 вертолета образовали целый штурмовой батальон. Мы взяли пехоту и полетели к точке Лима, зоне лагеря на другой стороне перевала Анкхе.
Старички злились с самого начала. В точке Лима нам предстояло провести ночь. Всего на десять миль (семь минут) ближе к боевой задаче, долине Счастливой, по сравнению с тем, если бы мы остались на укрепленной зоне Гольф.
После посадки несколько вертолетов отправились обратно в расположение дивизии, чтобы подвезти горячую пищу для нас пяти сотен 'сапог'. Уэндалл, Коннорс, Нэйт - все старички - ругались. Уэндалл все рассказывал о том, что ВК прославились своими внезапными атаками на французские лагеря, которые были в точности, как наш. Паршивая была ночь. Мы спали в 'Хьюи', все нервничали, а москиты рассвирепели окончательно. Мы проснулись в 0400, в 0545 запустили двигатели и забросили войска в уже захваченную зону к северу от Лимы, чтобы объединиться с другой кавалерийской частью для мощного удара.
Вместо того, чтобы лететь на полутора тысячах футов, наш ведущий решил пройти весь маршрут на предельно малой. В нас не стреляли, но решение было странным. Вся орава приземлилась и высадила пехоту - только чтобы узнать, что мы сели не на ту зону. 'Сапоги' опять забрались в вертолеты, со второй попытки мы добрались, куда надо и принялись ждать.
В ходе получасового ожидания старички разозлились по-настоящему.
- Хули мы шли на предельно малой? - наседал Коннорс на Шейкера. Расстроенный Шейкер лишь пожимал плечами. Штурмом явно командовал кто-то новенький, но Шейкер был командиром взвода и не стал бы обсуждать действия своих собратьев в погонах.
Я летел с Лизом. Он не сказал ни слова - злился молча. Мы готовы были начать второй этап штурма. Пришло известие, что по пути нам могут оказать сопротивление.
- Нам бы очень не помешали нагрудники, - сказал Реслер. - Если уж нас посылают на предельно малой и знают, что в нас будут стрелять, то могли бы выдать какую-нибудь броню, не думаешь?
Я рассеянно кивнул. Когда я слышу, как профессиональные военные жалуются таким образом, у меня садится мораль.
Еще одна часть осталась позади, она должна была сформировать вторую волну. Наша команда загрузилась. Отсюда до настоящей зоны высадки было десять миль рисовых полей, деревень в кольце деревьев и одиночных кокосовых пальм или кустов. От таких мест надо держаться подальше, особенно, если знаешь, что они под контролем ВК.
Если уж надо было идти на предельно малой, Лиз шел на предельно малой. На скорости в сто узлов он действительно пытался повторять контуры плотин между полями. Я сидел справа от него, держа руки и ноги рядом с управлением, в напряженном, пугающем ожидании. Мы были Оранжевым-3. Справа-спереди Нэйт и Фаррис вели Оранжевый-1, слева-сзади Шерман и капитан Дэйзи летели на Оранжевом-4. С другой стороны клина были Реслер и Коннорс на Оранжевом-2. Дистанция между нами колебалась - временами вертолетам приходилось огибать пальмы и высокие кусты. В шлемофонах слышались команды: часть готовилась выполнить штурм. Я услышал, как полковник, командир нашего батальона, с высоты в 5000 футов приказывает нам аккуратней держать строй - мы растянулись по плоской равнине.
Впереди, в деревьях, окружавших деревню, я ясно увидел дульные вспышки. Потом услышал, как машины 'желтого' звена сообщают о попаданиях. Потом из маленьких скоплений кустов, на которые я не обратил внимания, тоже открыли огонь. Вскоре эфир был забит докладами о попаданиях. Через общий гвалт прорвался приказ:
- Не стрелять по деревням, не стрелять по деревням, - это говорил полковник.
Слева от нас Шерман и Дэйзи отстали, потом сделали рывок вперед, оказываясь то сзади, то в стороне. Я услышал:
- Оранжевый-4, попадания! - и они пропали из виду. Они получили очередь в лобовое стекло и осколки на какой-то момент ослепили Шермана. Лиз пытался держаться в стороне от деревень, но не мог - деревни лежали по нашему маршруту. Здесь маневры не помогали. Несколько долгих мгновений я видел, как мы летим прямо на вспышки и в это время ВК могли по нам стрелять. Предполагалось, что полет на предельно малой минимизирует время под огнем, но тут такое не срабатывало.
Полет по долине был длиннее, ниже и горячее всего, что я видел в жизни. К тому моменту, когда мы добрались до зоны высадки, мой мозг был в полном оцепенении. Не знаю, как бы я справился, если бы в Лиза попали.
Зона ничем не отличалась от долины, разве что там было больше кустов. Несмотря на артподготовку и ракетные удары с ганшипов, она была горячей. Из кустов, из-за плотин, из замаскированных траншей полетели пули. 'Сапоги' выскочили наружу в тот же миг, как мы коснулись земли и неразбериха усилилась. Спереди от нас из замаскированной ячейки выпрыгнул вьетконговец и бросился к вертолету Коннорса. Там никто его не заметил, но стрелок ведомого успел его разглядеть и убил очередью в спину.
Ведущий, заметив, что нам и впрямь 'оказали сопротивление', повел нас обратно к первой зоне на высоте 2000 футов. Чем и доказал свою осведомленность относительно того факта, что вертолеты в состоянии летать выше, чем в четырех футах над землей.
Хотя большинство машин получили попадания, лишь двое пилотов были серьезно ранены и их надо было эвакуировать. Еще десять, включая Уэндалла, Барбера и Шермана получили мелкие порезы от осколков плексигласа. Лиз и я были невредимы.
Через несколько дней Фаррис отправил меня на задание с капитаном Дэйзи - еще один десант в долине Счастливой. Половина вертолетов была роты Змей, половина - Священников. День ото дня зоны высадки становились все горячее. Никто не мог сообразить, каким образом ВК всегда знали, какое именно открытое место мы будем использовать. Вариантов были тысячи, но чарли почти каждый раз ждали нас именно там, куда мы направлялись.
Сам Дэйзи считал себя военным историком. В ночных спорах о том, как здесь надо воевать, он был самым горластым. Вообще, я соглашался с ним в том, что войну надо вести, как положено, а не заниматься мелкими наскоками то здесь, то там. Но если не считать этой полуночной трепотни на темы стратегии, то у нас было мало общего.
Я сидел справа, на командирском месте - жест вежливости со стороны Дэйзи. Впоследствии, даже став командиром, я почти всегда сидел слева, потому что левая часть приборной доски 'Хьюи' была срезана и я хорошо видел землю - прямо у себя между ног.
Мы полетели на восток, к Счастливой, на 3000 футов. Я всегда любил летать высоко, и чем выше, тем лучше. Стремление держаться подальше от земли погубило очень немногих пилотов. В грузовой кабине сидело восемь 'сапог'. Борттехник и стрелок стояли за пулеметами, установленными на новых турелях. Примерно за пять миль до зоны ведущий, майор Уильямс приказал 16 машинам снижаться до уровня деревьев - начинался финальный участок маршрута. Мы пикировали, а впереди нас из джунглей поднимался дым: зону тщательно обработали ВВС и наши собственные ганшипы.
До этого момента машину вел Дэйзи. Но когда мы снизились, я услышал его голос:
- Отдаю.
Я взял управление и до сих пор помню, с каким чувством принял этот комплимент: мне доверили вести вертолет в самый ответственный момент полета.
Полет был действительно волнующий. Разогнавшись в пике, весь строй вихрем помчался над верхушками на скорости больше 110 узлов. Я сосредоточился на опорных точках и на том, чтобы держаться в одном-двух диаметрах диска от соседа. В то же время, я увел вертолет как можно ближе к деревьям, для лучшего укрытия. Мне постоянно приходилось держать в виду машину справа - она покачивалась из стороны в сторону, уклоняясь от мелких деревьев.
Нам оставалась примерно минута до посадки, когда ганшипы открыли огонь. Некоторые начали сообщать о попаданиях.
Было такое правило: на подходе к зоне и при любом обстреле оба пилота держатся за управление. Это нужно для того, чтобы если одного из них положат, вертолет не вышел из-под контроля.
Дэйзи этого не сделал. Как только осталось тридцать секунд до посадки и ведущие машины начали сообщать о попаданиях, Дэйзи начал глубже вжиматься в броневое кресло.
Дел у меня было по горло, но если не считать того, что я срубил одну ветвь кокосовой пальмы, все получалось нормально. Краем глаза я увидел, что Дэйзи зашевелился. Пойдя на риск, я бросил быстрый взгляд. Дэйзи ответил мне слабой улыбкой и потянул свой нагрудник прямо к носу. Это был один из немногих нагрудников на всю роту. Дэйзи вжался в кресло так, что его жопа лежала на самом краешке. В результате нагрудник оказался настолько высоко, что почти прикрывал ему лицо. Вести вертолет в этой позе было невозможно. Когда я увидел, что командир ищет такое укрытие, то мой страх взлетел на новый уровень.
- 'Священники', подрыв! - раздалось в шлемофонах.
Я взял ручку на себя и сбросил газ, чтобы зависнуть, бросая вперед лихорадочные взгляды и пытаясь разглядеть за носом 'Хьюи' пока что невидимую зону. Рулевой винт крутился в футах от земли; я увидел впереди какие-то кусты и дал правую ногу, чтобы не врезаться в них хвостом. Подняв носы вверх, все звено резко сбрасывало скорость перед посадкой.
К счастью для нас, в задней части зоны огонь был слабее. Несколько пилотов ведущих машин уже были ранены. 'Сапоги' выскочили еще до того, как полозья коснулись земли. Оглянувшись, я увидел, что Дэйзи все еще сидит в укрытии. Я начал звереть. Зона кишмя кишела снайперами. Песок передо мной вздыбился. Дэйзи не поднялся даже, когда я прошел над последними деревьями на обратном пути. По мере набора высоты доклады о попаданиях становились все реже, и когда мы достигли высоты в 1500 футов, прекратились совсем.
Когда звено выровнялось, Дэйзи сказал:
- Взял, - и взял управление, словно ничего и не случилось. Мне захотелось стукнуть себя по башке, чтобы убедиться, что это все взаправду.
Мокрая от пота форма облепила мое тело. Я сидел и думал, что делать. Вызвать Уильямса и сообщить, что у меня обнаружился трус на борту? Я чуть наклонился вперед и поглядел на Дэйзи. Или, если честно, уставился на него во все глаза. Он бросил на меня безмятежный взгляд. Кто здесь сошел с ума? Он был старшим по званию, командир экипажа с годами опыта. Он каждый день летал с другими и сейчас был спокоен, как удав. Но я знал: он сделал то, что сделал.
Наконец я сказал:
- А что будет, если в меня попадут, пока ты вот так сидишь?
- Успею, - сказал он, не глядя на меня.
Я выполнил с Дэйзи еще два вылета, в то же место. Каждый раз он выполнял все тот же ритуал: отдавал мне управление и скрючивался за своим нагрудником.
- Как этот урод может быть командиром экипажа? - я со злостью уставился на Фарриса.
- Боб, 'урод' - это все же чересчур, - Фаррису, похоже, было неловко.
- Из-за него рискуют все, и в вертолете, и в строю. Труса даже я разглядеть могу.
Фаррис видел, что я волнуюсь. Возможно, я так рассвирепел потому что мне было страшно не меньше, чем Дэйзи.
- Ну, в конце концов, такой пилот - все же лучше, чем никакого, - сказал Фаррис.
После долгой дискуссии с Фаррисом стало ясно, что Дэйзи - это такая превратность войны, с которой мне следует смириться. Но для свежего уоррента я завершил разговор довольно жестко.
- Больше я с ним не летаю, - сказал я.
- Ладно, - ответил Фаррис. - Больше ты с ним не полетишь.
И все. Дэйзи ничего не сделали.
- А ты чего хотел, расстрельную команду? - спросил меня Коннорс, когда мы стояли вечером в очереди за едой.
- Нет, - ответил я. - Но ведь можно было, наверное, отстранить его от полетов, занести в личное дело...
- Слушай, Боб, да вся рота знает, что он трус. Даже он сам это знает. С ним летают только новички, вроде тебя, которые еще не в курсе, - сказал Коннорс.
- Ну, я с ним больше не летаю.
- Вот это, - вмешался кто-то, - потрясет его, Мейсон.
Позади Коннорса стоял Джон Холл и прислушивался к нашему разговору.
- Ты должен, - продолжал он, - преподать ему урок.
- В смысле?
- Ты должен убить его, - ответил Холл.
- Чего вы прикалываетесь? - я поглядел на него серьезно. - Я правда считаю, что надо что-то сделать. Например, отстранить его от полетов и перевести в штабную палатку, к его собратьям поближе.
Джон обратил на меня вопрошающий взгляд:
- Мама дорогая, - сказал он. - Неужели ты хочешь обвинить наших штабных близнецов в том, - и тут его голос упал до зловещего шепота, - что они тоже паршивое ссыкло?
Коннорс засмеялся. Штабные офицеры, Оуэнс и Уайт не летали на задания. Но ходили слухи, что они записывают себе часы боевого налета, чтобы получить медали.
Холл продолжал:
- Если так, Мейсон, то получится грязно, грязно.
- В смысле?
- А как ты собираешься убить всех троих, чтобы не получилось грязно? - и Холл, ухмыльнувшись ухмылкой безумца, сделал гигантский глоток из своей неизменной фляги со 'Скотчем'.
Когда мы разбили лагерь в точке Лима, моросил дождь. Большинство вертолетчиков из 24 машин остались в кабинах, разве что Нэйт отправился побродить. Деревенский пейзаж искажался в каплях дождя, текущих по плексигласу. Воздух оставался жарким, неподвижным, сырым. От дождя легче не стало. У меня за спиной борттехник чистил свой пистолет, а стрелок спал. Рядом со мной стояла машина ведущего и полковник подошел, чтобы поговорить с нашим командиром роты, Уильямсом. Мы были здесь уже два часа. Ждали.
- Сэр, такого сорок пятого вы точно не видели, - борттехник, сержант ЛаРой, протиснулся между креслами и протянул мне свой пистолет.
- По-моему, обычный сорок пятый, - ответил я. ЛаРой не был штатным бортехником; он был инспектором технической службы и сейчас набирал часы налета.
- Он так выглядит, сэр, но это мое собственное оружие, не армейский образец. Я его немного доработал.
Отлично. Фанат короткоствола.
- Правда?
- Ага. Я вот, к примеру, срезал часть спусковой пружины. Перышка достаточно, чтобы выстрелил.
- Зачем?
- Ну, если вы слишком сильно давите на спуск, это сбивает вам прицел.
- Ну, здорово.
ЛаРой покачивал пистолетом в футе от моего лица и, надо думать, ждал, что я начну восхищаться. Восхищаться я не стал. Неожиданно он отодвинулся и я услышал лязг. Обернувшись, я увидел, что он извлекает магазин из рукоятки.
- Гляньте, сэр. Не поверите, какой он легкий. Я спилил кучу металла.
- Ладно, ЛаРой, верю. Отличный пистолетик, кто бы сомневался.
- Ну давайте, сэр. Просто щелкните разок, - ЛаРой все пихал мне пистолет, держа магазин в другой руке. - Вот, я его разрядил.
Я подумал, как, наверное, ЛаРою здесь нравилось - вокруг столько разных пушек и пуль, и все настоящее. Мне стоило бы поразмыслить больше, прежде чем взять его пистолет.
Курок был взведен, поэтому я держал оружие очень осторожно, хотя и знал, что оно не заряжено. Я направил дуло вверх и начал смотреть, куда бы прицелиться. С пистолетами у меня отношения не особо складывались, я люблю ружья. Мушка покачнулась. За стеклом стоял строй 'Хьюи', колебавшийся в струйках воды. Я инстинктивно отвел от них оружие. В прицеле появилась спина полковника. Народу здесь явно было многовато. Я продолжал целиться, держа оружие двумя руками и подыскивая какое-нибудь открытое место для щелчка, хотя бы и с незаряженным пистолетом. Наконец, я направил его на один из приборов передо мной.
И в тот самый момент, когда я подумал, что можно нажать на спуск, раздался оглушительный грохот и пистолет с силой ударил меня по рукам. Прибор разлетелся на куски. Меня оглушило во всех смыслах слова. Из дула лениво выплыло колечко дыма, а мне захотелось обернуться и убить ЛаРоя. Впрочем, вот сейчас пистолет действительно был разряжен.
Я спокойно передал оружие ЛаРою, белому, как мел.
- Хороший спуск, сержант. Это уж точно.
Возле моего 'Хьюи' начала собираться небольшая толпа, глазевшая на выходное отверстие от пули и небольшую ямку в грязи, где эта пуля, наконец, остановилась. Полковник, сложив руки на груди, наблюдал, как я выбираюсь из вертолета, и я почти физически видел над его головой 'речевой пузырь' со словами 'ГОВНЮК ТУПОЙ'. Уильямс молча сидел позади него, свирепо глядя на меня.
А ведь старички уже почти что начали принимать меня. Вот до этого момента. Блин.
Пока мы не вернулись в расположение роты, Уильямс не сказал ни слова. Но перед ужинам он послал за мной Оуэнса, штабного офицера:
- Майор Уильямс ждет вас в своей палатке.
Хи-хи.
- Это было самое идиотское, кретинское, тупое, что я только видел в жизни, - сказал Уильямс. Но мудаком меня все же не назвал.
- Но...
- Если пилот в своем уме вот так играется с оружием, ему нет никакого оправдания.
- Но... - я попытался свалить все на ЛаРоя.
- Если еще раз стрельнешь в один из моих вертолетов, спущу шкуру. Понял, мистер? - в голосе у него чувствовалось напряжение и я решил больше не спорить.
- Так точно, сэр, - я отдал честь и вышел.
Чтобы посыпать мне раны солью, останки прибора - это был радиокомпас - повесили в штабной палатке. К торчащей пружине приделали записочку, гласящую, что это жертва первого выстрела в Кавалерии, который был сделан изнутри ее собственного вертолета.
Аэродром к югу от места нашей дислокации построили французы и Кавалерия считала его своей собственностью. Мы заняли аэродром и окружающую территорию, включая и берег реки, где построили душ. Рядом с рекой саперы Кавалерии разместили несколько своих машин. Их специальные установки прокачивали воду через фильтры, химически обеззараживали ее и нагревали, а потом подавали в душевые палатки. Примерно шесть таких грузовиков и палаток образовали наш душ.
Когда я впервые услышал команду 'На помывку становись!', то подумал, что у меня начались галлюцинации. Душ бывал только в общежитиях советников и в лагерях спецназа. Конечно, в Сайгоне, Кинхоне, Натранге и Плейку люди принимали душ, но ведь это же были туристы? До нынешнего момента, судя по всему, кавалерийское командование считало, что чем грязнее мы станем, тем больше это будет нас угнетать, от чего мы должны сделаться злее и с большим энтузиазмом корчевать пни и все такое. В общем, мы были прилично грязными и саму новость уже было приятно слышать.
Через день после того, как я подстрелил радиокомпас, двадцать пять наших забрались в грузовик и поехали в душ.
После истории с пистолетом Коннорс начал мне симпатизировать. Для Коннорса симпатизировать кому-то означало делать всякие циничные наблюдения.
- Боб, скажи, радиокомпас напал первым, или ты просто подстерег его в засаде?
Я сидел на полу, прислонившись к кабине. Коннорс и Банджо втиснулись на скамейку сбоку. Рядом со мной сидел Реслер, который засмеялся, услышав Коннорса.
- Да, Боб, - сказал Гэри, которого я считал своим другом. - Он делал какие-нибудь угрожающие жесты? Ну, покачал стрелкой, или еще что-нибудь?
- Гэри, слушай, - Коннорс внезапно встал на мою защиту. - Такое с каждым может случиться.
Я улыбнулся ему в знак благодарности за великодушие.
- В смысле, - продолжал Коннорс задушевным тоном, - откуда Мейсону было знать, что радиокомпас решит вот так на него наброситься!
Грузовик затормозил. Схватив чистое белье и полотенца, вы выпрыгнули наружу и помчались к душевым палаткам.
Это было шикарно. От горячей воды палатка наполнилась паром. Я простоял там как можно дольше, смывая всю накопившуюся грязь, восстанавливая душевные силы.
- Нам надо построить такое у себя! - сказал Морстон.
- А сможем? - спросил я его.
- Конечно. Единственное что - надо добыть откуда-то воду, - ответил он. - Единственное, что я могу придумать, так это вручную выкопать колодец. А мы на возвышенности, так что колодец получится глубоким. Возможно, футов сто.
Тогда я решил, что это невозможно. Но через несколько месяцев мы его выкопали.
Помывшись, мы прогуливались вокруг палаток, обсыхая и одеваясь. Я присел на минутку голым на солнышке. Горячая вода расслабила мои мускулы. Солнце, казалось, вливало энергию в мое тело. Я был абсолютно расслаблен.
Я лениво глядел на то, как двое парней из соседней роты бродят вокруг душевой палатки футах в ста от меня. И тут они исчезли в сокрушительном взрыве.
Я подскочил, оглядывая периметр. Кто? Что? Нас атакуют? От страха у меня перехватило горло.
Но это был не ВК. И не шальная минометная мина. Ничего такого, к чему мы были готовы. Двое дочиста отмытых 'сапог' сделали свое последнее открытие: мины - это долгожители. По крайней мере, одиннадцать лет протянут точно. Прежде чем французов выбили из Анкхе в 1954 году, они плотно заминировали аэродром.
Душевые объявили запретной зоной на несколько дней, пока не приехали саперы, которые сожгли траву огнеметами и прочесали район с миноискателями. Они находили мины, подрывали их и потом место было вновь объявлено безопасным.
Полеты в Счастливую стали повседневной рутиной. Они мало чем отличались друг от друга - если, конечно, в один из них ты не станешь одним из тех американцев, которых убьют. Или одним из тех трех сотен ВК (как предполагалось). Тут, конечно, разница будет большая. Для нас же, живых, все это было лишь источником усталости и раздражения.
Уэндалл сказал, что ВК прогибается под нашим натиском, чтобы побольше узнать о том, как действует Кавалерия. Возможно, он был прав. Похоже, они контролировали ситуацию. Мы хотели, чтобы они стояли и сражались, а они этого не делали. Очень неприятно для 'Первой Команды'.
Чтобы доказать нам, что именно они - хозяева долины, они не просто приветствовали нас именно там, куда мы направлялись. Они еще атаковали нас в момент эвакуации десанта. А в промежутке между этим вели снайперский огонь из теней.
Я получал массу практики. Я научился очень хорошо летать в строю и на предельно малой. Повторяя все снова и снова, я научился действовать даже тогда, когда был перепуган до усеру. Я стал эффективным, оцепеневшим, отупевшим. Я узнал, что каждый может приспособиться ко всему; тебя будут интересовать лишь детали работы, какими причудливыми они бы ни были.
В ходе своего обучения должности командира я летал с разными пилотами, но по большей части с Лизом. Он научил меня разным штукам, которые потом не раз и не два спасли мне жизнь.
Мы вылетели на эвакуацию, чтобы подобрать десант, который высадили днем раньше. Услышали, как вертолеты во главе строя начали сообщать о попаданиях. Лиз объявил готовность пулеметчикам и сказал мне:
- Увидишь цель - сообщи.
Я слегка положил руки на управление; к тому времени для меня это уже стало абсолютно автоматическим рефлексом.
Наша рота - 16 машин - шла последней. Все пехотинцы уже отбежали от деревьев и сгруппировались по восемь человек. Сегодня на борт можно было брать восьмерых. (Точное количество зависит от плотности воздуха, на нее влияют температура, влажность и высота. Чем жарче и больше высота, тем разреженней становится воздух и тем меньше делается грузоподъемность. Этот предел вычисляется ежедневно).
Но тут случилась хуйня. После того, как каждый экипаж взял на борт восьмерых, остались четыре человека - они бегали между вертолетами и все их заворачивали. Увидев это, Лиз немедленно просигналил им, чтобы они бежали к нам. В замешательстве они подбегали то к одной машине, то к другой. Все были на нервах. Четырем 'сапогам' очень не хотелось остаться на земле. Ричер выскочил наружу и замахал. Наконец, они поняли, что от них хотят и вернулись. Я не понимал, на что надеется Лиз. У нас уже были восемь человек на борту. Мне пришлось полетать на вертолете, который в подобный день чуть ли не скреб по верхушкам. Взять двенадцать было немыслимо. Умение, удача, опыт - в такой день ничто не поможет поднять с земли двенадцать 'сапог'.
Как только они втиснулись в вертолет, Лиз прибавил газу. Я почувствовал, как под винтом растет давление воздуха - и перегруженная машина медленно поднялась с земли. Лиз радировал Уильямсу, что мы сумели взлететь. Пока рота поднималась в воздух, Лиз оставался в висении. Я бросил быстрый взгляд на индикатор мощности. Он был, конечно, сломан, иначе не показывал бы, что мы используем ту мощность, что есть, на 105 процентов. Рота ушла за линию деревьев, я услышал, как они стреляют по джунглям, потом донеслись сообщения о попаданиях - и мы остались одни. Лиз мягко наклонил нос 'Хьюи', дав ему разогнаться над землей, чтобы набрать подъемную силу. Он держался над травой, даже когда мы сблизились с деревьями. Приборы показывали, что мы используем мощность без остатка и места для нас больше не оставалось. Но потом он каким-то образом добавил еще. Вертолет застонал и поднялся над деревьями. Я почувствовал рывок, когда полозья задели верхушки. На взлете рота повернула влево, но Лиз двинулся вправо. Я следил за полянами и кустами, высматривая вспышки или дым, но ничего не видел. Мы набирали высоту куда медленней, чем обычно. Понадобилось много времени, чтобы достичь безопасной высоты, но нам это все же удалось.
- Откуда ты знал, что вертолет на такое способен? - спросил я.
- Очень просто. Это машина Ричера, - ответил Лиз.
- Ничего не понял.
- Единственная машина в нашей роте, способная столько поднять. Так, Ричер?
- Именно так, сэр. Даже еще больше, - зашипел у меня в шлемофонах голос Ричера.
Ричер сделал кое-какие тонкие, неуставные доработки в двигателе. Раньше я не летал на этом вертолете - Лиз придерживал его для себя - и все это стало для меня новостью. Учебный фильм, который я видел, доказывал, что подобное сработать не сможет, но оно сработало. На протяжении следующих двух месяцев этой машине предстояла бурная карьера. Она спасет массу жизней, пока я ее не уничтожу.
Может, вертолет и был мощнее прочих, но все же требовалась масса опыта, чтобы понять, где лежит предел и как выскрести абсолютно все до этого предела. У Лиза очень хорошо получалось это определять. Он был настоящим кладезем всяких трюков. Именно Лиз объяснил мне, что наша позиция в строю фиксирована лишь по горизонтали. Ты можешь - и он показал это несколько раз - уходить вниз или вверх, и строй от этого не разрушится. Он начинал быстро перемещаться вверх-вниз, оказавшись под огнем. Заходя на посадку в горячей зоне, он давил на педали, заставляя вертолет вилять хвостом. У Лиза была теория, что любое резкое движение машины сбивает с толку вражеских стрелков. Я тоже приучился это делать. Неважно, помогало ли такое на самом деле. Я считал, что помогало. Мне было чем занять себя в ситуациях, казавшихся безнадежными.
После долгого набора высоты с двенадцать 'сапогами' мы нагнали нашу роту. В нескольких милях впереди ведущая рота батальона доложила о пулеметном огне в районе перевала, на 3000 футов. Пятидесятый калибр. С тяжелыми пулеметами мы еще не встречались. Наша рота ушла в сторону, чтобы не попасть под огонь. Голоса, прорывавшиеся сквозь помехи, были напряжены.
- Здоровые, как бейсбольные мячи! - чья-то реакция на трассеры пятидесятого калибра.
- Господи, Желтый-2 сбит!
- Желтые, расходимся! - они ломали строй.
Я видел эти трассеры за пять миль. Их полет вверх казался ленивым. Между каждыми двумя из них было еще четыре пули. Пулемет пятидесятого калибра бьет пулями в полдюйма диаметром и в дюйм длиной. Даже если просто держать этот кусок металла в руках, чувствуешь, насколько он увесистый. Вылетев из ствола со скоростью 3000 футов в секунду, он получает невероятную мощь и дальнобойность.
Батальон ушел в сторону от засады, оставив ганшипы разбираться с ней. Кроме того, я услышал, как полковник вызывает артогонь. Были сбиты пять вертолетов, два пилота убиты, остальных спасли. Одна машина получила 66 попаданий, но продолжала лететь. Этим можно было бы хвастаться, если бы на ней не погиб командир. До зоны 'Гольф' ее довел второй пилот.
Наша рота вернулась в расположение дивизии, высадила там 'сапог', которые провели в десанте два дня и взяла новую партию. Мы перебросили их к Лиме и доконца дня перевозили все больше и больше солдат и техники к этому бивуаку. Ближе к вечеру мы налетали по восемь часов. Я устал и мечтал, как доберусь до расположения дивизии. В такие дни дом - это место, где есть горячая еда.
Мечты не сбылись. Кто-то решил, что мы должны остаться в Лиме вместе с 'сапогами'.
Такое случилось во второй раз. Как и раньше, нас никто не предупредил. Ни у кого не было спального мешка или даже приличного выбора пайков.
Половина батальона, 32 вертолета, приземлилась в точке Лима. Мы привезли с собой 'сапог', они попрыгали с машин и тут же присоединились к своим собратьям. Вскоре пехота образовала оборонительный рубеж вокруг этого клочка Вьетнама, вдруг ставшего важным. Тридцать два вертолета и их экипажи торчали посреди земли, контролируемой Вьетконгом и ждали, когда по ним начнут бить из минометов. И зачем мы это сделали? Зачем ждать здесь, в семи минутах от безопасной зоны Гольф?
- Ну, Боб, если нам нужно добраться сюда ранним утром, а так оно и будет, что делать, если перевал затянет? - так ответил Фаррис. Он стоял рядом с грузовой кабиной, копаясь в ящике с пайками и что-то искал.
- Пролететь над перевалом и сделать обратный круг, - сказал я.
- Тут есть одно 'но', - Фаррис сжал челюсти, подбирая слова для продуманного ответа. - Если погода будет не очень плохой, мы сможем это сделать, но если очень, то нет. А если не сможем, нам придется ждать, пока туман не рассеется.
Он нахмурился, сделал паузу и взъерошил седеющие волосы:
- Это задержит задание, и кто-нибудь может погибнуть.
Он замолчал. Он нашел паек, из которого не вытащили пакет кофе и улыбнулся этому пайку, как старому другу. Пакетов кофе нам вечно не хватало. Мы воровали их из ящиков всегда, когда нужно было становиться лагерем, неважно, надолго ли.
- Теперь понял?
- Это-то я понял, - и я отрицательно покачал головой, когда Фаррис предложил мне банку с печеньем. - Чего я не понимаю, так это почему мы не планируем все заранее. Почему такие ночевки для нас - всегда неожиданность?
Слушая меня, Фаррис взял консервный нож Р-38 (он прилагается к каждому пайку) и поддел им крышку банки с печеньем. Обнаружились три больших печенья, которые он вновь предложил мне. Я опять отказался.
- Ну, - сказал он. - Это очень хитрый вопрос, почему мы не планируем заранее.
Он выбросил печенья в ящик с пайками и выдул крошки из банки. Потом нагнулся и поскреб ей по земле, чтобы набрать песка. Когда банка оказалась наполовину полной, он постучал ей по полу грузовой кабины, чтобы слой песка выровнялся.
- Иногда мы знаем, что останемся ночевать, а иногда нет.
Он согнулся с банкой до земли и протянул руку под брюхо 'Хьюи', туда, где был сливной клапан. Какое-то время я видел только его ноги. Пропитав песок топливом, он вылез обратно.
- Когда мы знаем, что останемся, то планируем, - и он поставил банку, ставшую печкой, на землю. - А когда не знаем, то не планируем.
Он залез в ящик, достал еще одну банку печенья и открыл ее несколькими быстрыми движениями Р-38.
- Вот это, - и он оглядел все вокруг своими карими глазами так, будто увидел в первый раз, - пример того, как мы иногда не планируем заранее.
- Но ведь нас здесь могут обстрелять из минометов и мы потеряем большинство машин, так? - я твердо решил получить логическое объяснение. Он пробил несколько треугольных дырок у самого верхнего края 'печки', чтобы пламя смогло гореть, когда наверху будет стоять банка с водой. Наконец, решив, что все в порядке, он установил 'печку' футах в десяти от 'Хьюи' и поджег. Из банки вырвался темно-оранжевый, коптящий язык пламени. Осмотрев свое творение, Фаррис сказал:
- Ага.
Взяв банку с водой с помощью сложенной крышечки, он поставил ее на огонь, чуть неровно, чтобы дать пламени выход сбоку. С той стороны, где плясало пламя, почти сразу стали появляться пузырьки.
- Так в чем причина того, что мы здесь вот так сидим? - спросил я. - Если мы потеряем вертолеты, это отбросит нас назад на недели, или месяцы. Если на то пошло, небольшое утреннее опоздание куда менее рискованно.
Вода закипела. Он снял банку с огня, сложив кусочек картона, чтобы не обжечься. Осторожно поставив кипяток на землю, сорвал верх пакетика с кофе и высыпал гранулы в воду. Они растворились и до меня тут же донесся аромат.
- Ты прав, - сказал он.
- Так почему мы здесь? - я был озадачен.
Фаррис высыпал из пакетиков в банку сахар и сухое молоко. Потом встал и сделал очень осторожный глоток, резко втянув в себя воздух.
- Не знаю, - и улыбнулся мне.
А увидев мой недоумевающий взгляд, сказал:
- На, - и протянул кофе. - Хочешь глотнуть?
Солнце уходило за перевал. Я оставил Фарриса наедине с его кофе и пошел искать Реслера.
Задержался у своей машины. Там Лиз разогревал себе еду. Наш ящик с пайками был почти пуст, все что там нашлось - несколько банок с омлетом, посуда, две-три мини-пачки сигарет и примерно пятнадцать консервных ножей Р-38. Нормальных пайков не было. Лиз сидел на корточках и говорил о Второй мировой со своим приятелем Готлером, бывшим пилотом Люфтваффе. Я сказал, что еще увидимся и ушел.
У Гэри выбор был куда лучше. Почти половину ящика занимали нераспечатанные пайки, так что я поужинал с ним.
- Ну посмотрим. У нас есть говядина с лапшой, тушеная говядина, спагетти с фрикадельками, цыплята и омлет, - так сказал Гэри, роясь в ящике.
- Цыплята, - ответил я.
- Правильно.
Мы уселись за еду. Последние лучи солнца погасли за перевалом. Начали собираться москиты и мы спустили рукава, чтобы защитить руки. В долине было душно и сыро, похоже, собирался дождь.
Мы говорили о войне. Я рассказал ему, как Лиз взлетел с двенадцатью 'сапогами' на борту. А он рассказал, как получил пулю в остекление.
- Лечу, все нормально, а через долю секунды в плексигласе дырка, прямо напротив лица, - и он показал на свою ладонь так, будто это было лобовое стекло. - Ни малейшего звука. Просто взяла и появилась. И я секунду думал, то ли это последнее, что я вижу, то ли что. Я себя чувствовал полным идиотом, но спросил Нэйта, нет ли у меня крови на лице или еще чего. Когда он сказал, что нет, я понял, что жив. Одну вещь я теперь знаю точно: если мне попадут в голову, я этого не замечу. Будет очень быстро.
Внезапно материализовалось лицо Нэйта - он подошел к нам откуда-то из темноты и закуривал трубку. Нэйт уселся рядом с нами и шумно затягивался. Запах был приятный и я заметил для себя: бросить курить сигареты и перейти на трубку. Я сам не заметил, как начал выкуривать три-четыре пачки в день.
Трубка шипела. Когда Нэйт затягивался, озарялось его треугольное лицо с острыми чертами и небольшим ртом с серьезными складками. Когда огонек угасал, в пасмурной ночи был виден лишь силуэт - верх шапки и линия плеч.
Он продолжал курить, не говоря ни слова. В его присутствии мы с Гэри замолчали. Его опыт вертолетчика заставлял нас робеть. Офицер старой 11-й Воздушно-штурмовой. Один раз был сбит.
- Гэри рассказывал тебе, как в нас сегодня попали? - сказал он, наконец.
- Да, близко прошло, - ответил я.
- Близко. И говорят, что будет еще хуже.
- Кто говорит?
- Уэндалл в книжке прочитал. 'Улица без радости'.
Опять этот ебаный Уэндалл.
- Парень, который ее написал, знает, как ВК воевали с французами. Говорит, что когда мы двинемся дальше на север, Кавалерии здорово достанется, - он опять затянулся, но табак прогорел уже глубоко и его лицо не осветилось, в темноте лишь раздалось шипение.
- А что именно будет, он не говорит? - спросил Гэри и я услышал, как он мнет мусор, оставшийся от своего ужина. Гэри комкал каждую пластиковую тарелку.
- Он говорит, что когда мы пройдем дальше на север, зоны высадки станут такими, что на них поместятся всего один-два вертолета. Вьетконговцы выкапывают там яму и накрывают ее ветками. В этой яме один-два человека пережидают наш обстрел. А когда мы прилетаем, они выскакивают и изрешечивают кабины из пулеметов, - спокойно пояснил Нэйт.
Видимо, он прошел какую-то специальную подготовку, которая позволила ему говорить о таких вещах без тени страха. У него была даже книга, подкреплявшая его теории. Никаких контрмер он не предложил, поэтому о них заговорил я:
- Так что делать? Как не попасть в такую ловушку?
- Никак. Просто смотри внимательно, нет ли в зоне подозрительной кучи веток, - он сказал это так, будто речь шла о еще одном важном приеме, который должны выучить новички, а сам он и другие ветераны уже много раз видели эти подозрительные кучи.
Я начал вспоминать десанты - что там было с кустами? Припомнил неразбериху, треск пулеметов в дверях, запах пороха, вопли 'сапог', безумие, творящееся в эфире. Но кусты? В жизни не задумывался о кустах. Как я все это выучу? Какой невыученный урок будет стоить мне жизни?
- Сколько всего требует внимания, - сказал я, надеясь, что кто-то скажет мне, что не нужно беспокоиться о кустах и есть какой-то контрприем.
- Ага, - согласился Реслер. - Помнишь этот большой лук со стрелой, Боб?
- Да, - и я зажег сигарету из третьей пачки. - Расскажи Нэйту.
- Боб был в другом вертолете, но мы оба это видели. Мы уже собирались садиться, но тут пилот ганшипа сказал, что видит что-то подозрительное.
- Это было в этом месяце? - перебил его Нэйт.
- Да. Когда ты рассказал про кусты, я вспомнил, что не заметил то, о чем говорил этот пилот ганшипа. Наконец, он спросил, видим ли мы то ли проволоку, то ли веревку, натянутую поперек зоны. Когда он это сказал, я ее тоже увидел, - на мгновение проглянула луна и я увидел, как Гэри ухмыляется. - Потом он говорит: 'Смотрите, что будет'. И пикирует, а мы летаем кругами. Он выпустил НУРС в середину площадки и взрыв оборвал веревку. И тут через всю поляну как пролетит такой здоровый шест - как стрела. Щ-щ-щух! Глазам не поверишь.
Гэри и я засмеялись, но Нэйт только пыхнул трубкой.
Неожиданно он резко поднялся, выколотил трубку о тыльную сторону ладони и убрал ее в нагрудный карман, так что чашечка свисала сверху.
- Значит, вам нужно стать такими же внимательными, как этот пилот ганшипа, если хотите жить, - и, дав этот бесценный совет, он обернулся, чтобы уйти. - Спокойной ночи, - и он растворился в темноте, чтобы навестить других своих приятелей.
Я собирал мусор от своего ужина и тут Гэри сказал:
- Знаешь, что-то в этом парне меня пугает. Может, это из-за трубки? Мой отец никогда не доверял людям, которые курят трубку.
Всю ночь шел дождь. Четверо из нас втиснулись в 'Хьюи' и попытались заснуть. Сдвижные двери были открыты, чтобы воздух хоть как-то циркулировал. Я лежал на полу на животе, лицом к двери, скатав свою рубашку так, чтобы получилось подобие подушки. Лиз лежал на спине с другой стороны, накрыв себе форменной курткой грудь и лицо. Ричер ворочался у нас в ногах на нейлоновой скамейке. Стрелок полусидел, упершись в хвостовую переборку за своим пулеметом. Его голова склонилась вперед, подбородок прижался к груди. Может показаться, что Ричер устроился лучше всех. Как бы не так. Скамейка предназначалась для того, чтобы вместить четыре задницы, но не лежащее тело. Алюминиевые ребра, обычно проходившие между сидящими людьми, впивались в кости каждому, кто на свою беду пытался здесь заснуть. Других вариантов не было. Мы не взяли палатки и из-за дождя пришлось спать внутри вертолета.
Я не мог заснуть. Воздух был тяжелый, промозглый. Дождя хватало только на то, чтобы сделать воздух влажным, но не прохладным. Время от времени капля разбивалась о пол кабины, посылая брызги мне в нос. Я подвинулся ближе к двери, надеясь, что дождь отгонит москитов. Военный репеллент, который я позаимствовал у Ричера, нормально работал лишь несколько минут, потом выдыхался.
- Эй, Ричер, - прошептал я. - Не спишь?
- Угу, - и этот голос едва скрывал тоску от поражения в битве со скамейкой.
- Я возьму у тебя еще репеллента?
- Угу, - он поднялся в лунном свете, передал мне пластиковый флакон из своего нагрудного кармана и улегся обратно со вздохом.
Там едва хватало на один раз. Я нанес несколько капель на ладони, растер их, потом растер лицо. Если они не будут кусать меня в лицо, я смогу заснуть. Втер в волосы и руки то, что оставалось и поглядел на Лиза. Тот спал, накрывшись рубашкой. Луна выглянула из-за облаков и в ее свете я глянул на часы: 0200. Протянул флакон Ричеру и сказал:
- Держи.
Ричер молча привстал и взял флакон.
Улегшись, я услышал отдаленную стрельбу. Она длилась не больше минуты и прекратилась. Наверное, какой-нибудь нервный 'сапог'. Но, разумеется, это могло быть и началом нападения. Я представил, как наш лагерь выглядит сверху. Тридцать два темных силуэта вертолетов на земле светлого оттенка. По периметру одни 'сапоги' прятались в своих одноместных палатках, пытаясь заснуть, а другие вглядывались в серую листву. Глядя на это мысленным взором, я не мог решить, что будет хуже: рвущаяся на нас волна ВК или минометный обстрел. Москит укусил меня в шею и я вернулся к реальности - алюминиевому полу и мороси. Черт бы побрал злобные маленькие мозги этих насекомых.
Я решил подумать о том, как ненавижу москитов. Я надеялся, что мои мысли создадут такую волну ненависти и отвращения, что это их отпугнет. Какое-то время я представлял, как буду их мучить: выдергивать крылышки, отрывать ножки, давить головки - и тут они перестали кусаться! Действительно улетели. Получается, я сделал великое открытие? Теперь нам не будет нужно принимать таблетки против малярии? Москитов отпугивает обычная ненависть? Но что будет, когда я засну? Они ведь вернутся? Вернутся, конечно. Небось, еще и с подкреплениями. Нужно сделать так, рассудил я. Собраться всем вместе и сосредоточиться на ненависти, всем, одновременно. Мы сможем согнать их в одну большую напуганную массу. Я увидел, как запускаю руку в этот шар, хватаю большую пригоршню и давлю, слушаю их писк ужаса, мольбы о пощаде, и улыбаюсь. А потом достаю еще пригоршню.
Потянуло кофе. Лиз уже встал. Я поднялся, чтобы посмотреть, где он. Ричер тоже ушел. По моим часам было 0530. Какое-то время, пока мой мозг просыпался следом за мной, я сидел и моргал. Лицо зудело. Руки тоже. Москиты победили.
Лиз сидел на корточках рядом с 'Хьюи' и варил себе кофе. Через несколько минут я уже варил себе свой. К семи утра мы поели, напились кофе, покурили, провели предполетный осмотр вертолетов и были готовы смотаться отсюда к чертовой матери. Через три часа экипажи все еще болтались рядом с машинами. Кто мог, кемарил, остальные же, как я, тупо смотрели в никуда.
Фаррис и Шейкер собрали нас на совещание.
Бои в Счастливой прекратились. Вьетконговцы ускользнули от нас под покровом ночи. Пулеметы пятидесятого калибра тоже перестали стрелять. Если мы их уничтожили, то, по словам 'сапог', на земле этому не было никакого подтверждения. Все приказы были задержаны еще на сутки.
Я с Лизом, плюс еще семь экипажей, должны были провести день за полетами 'жопы с мусором' - в смысле, развозя людей и имущество по расположению дивизии. Все остальные возвращались домой, чтобы выкопать побольше канав и накорчевать побольше пней.
Для меня все это было хорошими новостями. Я очень надеялся, что вьетконговцы и дальше пойдут туда, куда и шли. К тому же, я был готов заниматься чем угодно, только бы не корчевать эти здоровущие пни.
Когда мы закончили полеты по снабжению патрулей, стемнело почти настолько, что уже можно было включать посадочные фары. Я завис над третьей дорожкой, выискивая площадку для посадки. Облетел несколько свободных, принадлежащих соседней роте. Там уже начали рисовать на панелях номера, обозначающие часть. Когда я нашел свободную площадку, принадлежащую нам, она была за полмили до места нашего расположения.
Пока мы садились, Лиз связался со штабом и оттуда выслали за нами грузовичок. Как сказал водитель, наш вертолет вернулся последним.
Закат давно кончился, но на западе еще виднелись тусклые отсветы. Грязь на дороге давала холодные отблески. Грузовик прокладывал себе путь по этой грязи, а мы глядели из кузова, как мимо нас проплывают стоящие 'Хьюи'.
Грузовик остановился у штабной палатки, мы выбрались наружу и попрощались с Ричером и стрелком: те отправились в оружейку, чтобы сдать турельные пулеметы, а мы с Лизом двинулись в штаб, чтобы передать туда отрывной листок из бортжурнала. По этим листкам в штабе вычисляли налет машин и экипажей.
- Добро пожаловать, поздние пташки, - сказал капитан Оуэнс каким-то фальшивым тоном.
- Мы не поздние, - ответил Лиз. - Просто вот столько времени ушло.
- Шучу, Рон, - сказал Оуэнс без улыбки.
Лиз протянул ему листок:
- Похоже, я просто устал.
- Сейчас нам обоим пожрать бы чего-нибудь горячего, - добавил я.
- А-а, - сказал Оуэнс. - Столовая закрылась час назад.
Ему было неловко.
- Повар нам оставил что-нибудь? - спросил Лиз.
- Надо спросить у него, - промямлил Оуэнс. Он забыл сказать повару, чтобы тот оставил нам поесть, но не извинился. Мы глянули на него со злобой. Ему ничего не стоило бы признаться в ошибке, но он уже научился огрызаться. В части вертолетчиков-штурмовиков он и его напарник мистер Уайт были единственными, кто не летал на боевые задания.
На следующее утро мы увидели особенно жалкий пример того, как скверно работала наша разведка. Мы с Лизом вели замыкающую машину в строю из 16 сликов. Весь батальон поднялся в воздух, чтобы окружить роту ВК, которая, по данным нашей разведки была на марше из долины Счастливой в долину Бон Сон, ближе к побережью.
Пройдя перевал, мы повернули по долине на север. Еще через двадцать миль три роты сликов разделились, чтобы высадить десант в разных точках, окружив цель. Рота ганшипов разбилась на три группы, чтобы прикрыть нас.
Пока строй снижался для захода на посадку, я оглядывал местность. На этот раз не было никаких деревьев и холмов. Ровная земля, сухие рисовые поля и песчаные плеши с травяными кочками. Слабо верилось, что здесь могла спрятаться рота ВК.
Ведущие машины сблизились и их стрелки открыли огонь. Насколько было видно мне, трассы втыкались в голую землю.
С высоты в сотню футов и примерно за милю от одинокого дерева я увидел две фигуры, бегущие к нему со всех ног. Тридцать с лишним пулеметов пытались достать их.
Когда мы приблизились настолько, что я различал фонтанчики песка из-под их ног, один из них выронил винтовку и обернулся, чтобы подобрать ее. Он лихорадочно озирался. Небо заполнилось трассами и все они летели в него. Когда он дотянулся до винтовки, песок у его ног вскипел и он так и продолжил свое движение вниз, падая сквозь вихрь пуль. Вероятно, он был мертв еще до того, как ударился о землю.
Его перепуганный спутник продолжал спасаться бегством. По мере нашего приближения по нему начинало бить все больше пулеметов. Я потрясенно наблюдал, как пули распахивают все вокруг него.
- Сдавайся! - заорал я. - Сдавайся, еблан тупой!
Он понял, что не добежит до дерева и залег в единственном укрытии, мелкой песчаной ложбинке. Стрелки превращали в пыль все вокруг него, но Лиз не разрешил пулеметчикам нашей машины открыть огонь. Ебаный гук, самый отчаянный храбрец, какого я только видел, перекатился и направил свою винтовку на весь наш штурмовой батальон, несущийся на него под грохот пулеметов. Мне показалось, что он успел сделать один или два выстрела, прежде чем его разнесли на куски.
Финальный результат вылета? Вот эти два ВК. Наверное, наши разведчики держали карты вверх ногами. Коннорс предположил, что они сочиняют разведсводки, пользуясь китайскими печеньями с сюрпризом.
В письме, которое я написал Пэйшнс 15 октября, я рассказал, как Нэйта сбили во второй раз. Он вместе с Кайзером вез 'жопы с мусором' вдоль дороги 19, и тут удачный выстрел, попавший в двигатель, заставил их сесть. Райкер и Готлер немедленно последовали за ними и подобрали их. Прежде чем улететь, они сняли с 'Хьюи' радиостанции и пулеметы, чтобы не давать вьетконговцам лишний шанс пополнить свою все растущую коллекцию трофеев. Нэйт гордо пыхтел трубкой, рассказывая нам о своем приключении - вот и еще раз он вышел из почти смертельной переделки невредимым. Все соглашались, что если бы рядом не оказалось еще одного вертолета, история могла сложиться и по-другому. Я решил для себя держаться повыше в безопасных районах.
Еще я рассказал - а точнее, горько пожаловался - что мне не дали запланированный однодневный отпуск в Сайгон. План заключался в том, что каждому давался шанс побывать там по крайней мере однажды, пока вертолет проходит профилактический ремонт, слишком сложный, чтобы Кавалерия провела его на месте. Экипажи, перегоняющие машины в большой центр в Тон Сон Нхат менялись, а потому небольшой отдых доставался всем. Такие путешествия занимали от одного до трех дней.
На этот раз была моя очередь. Отпуск на один день. Я ходил довольный, потратил несколько часов на то, чтобы привести вещи в порядок, заставил Морстона постричь меня и составил список покупок для всей моей палатки. Слинять из Кавалерии, хотя бы на один день - это было здорово.
Но план поменялся. Командировку сделали трехдневной и кто-то решил, что трехдневная поездка для молодого уоррента - это будет слишком жирно. Вертолет повели два капитана. Фарриса разозлила эта перестановка. Наверное, так решил Уильямс, которого я настолько впечатлил своим расстрелом радиокомпаса.
Вертолет с двумя капитанами поднялся в воздух, а я взял топор и пошел работать в зоне Гольф. Мое мнение о командире роты продолжало меняться к худшему.
17 октября я получил от Уильямса 'квалификацию правого кресла'. Это означало, что теперь я считался достаточно умелым, чтобы самому командовать экипажем 'Хьюи' в воздушно-штурмовых операциях. Почти что настоящий 'старичок'. До конца дня я вкалывал в расположении роты и даже не обращал внимания на грязь.
Пришло время нового полета в Сайгон на профилактику и теперь в экипаж назначили меня и Райкера. Трехдневная командировка.
Мы не полетели в Сайгон напрямик - это означало бы полет над 250 милями территории под контролем ВК в не совсем исправном 'Хьюи'. Сначала мы добрались до Кинхон, потом повернули на юг и пошли вдоль побережья к Вунгтау. Оттуда до большого города оставалось лишь двадцать миль.
Мы летели на высоте в 5000 футов, воздух там был прохладным и никакие пули не могли нас достать. Мы только и думали о Сайгоне - парни из деревни, вдруг приехавшие в столицу. Борттехник и пулеметчик тоже были довольны. Мы перешучивались по переговорному устройству и делились планами - кто куда пойдет. В такие моменты даже Кавалерия кажется неплохим местом.
Мы шли на небольшой высоте к Тон Сон Нхат. Отсюда Сайгон казался морем жестяных крыш, протянувшимся на мили. Мы пролетали всего в сотне футов над хижинами и садами, а их хозяева махали нам.
- Видал? - сказал я. - Нам люди машут.
- И чего? - спросил Райкер.
- Они нас явно рады видеть. Они уж точно слышали, как мы там в горах работаем и воюем, пока жопа не отвалится. Никаких сомнений, что они пришлют делегацию счастливых, благодарных людей прямо к месту посадки.
- Никаких сомнений, - сказал Райкер, покачав головой.
Мы оставили 'Хьюи' в техцентре, прыгнули в такси и по дороге в город глядели на окрестности влюбленными глазами. Таксист был явно бывшим пилотом-камикадзе. Его техника обгона состояла в том, чтобы надавить на сигнал, выехать на встречную и переть до упора. Этикет запрещал ему передумывать при любых обстоятельствах.
Мы получили номер в отеле. Его характерные особенности: ободранная краска, отсутствие окон и унитаз в душе. Совсем неплохо по сравнению с заплесневелыми палатками и земляными полами.
По-быстрому приняв душ, мы переоделись в помятую гражданскую одежду. Никакой военной формы в отпуске. Я надел коричневые хлопчатобумажные штаны и рубашку в зеленую клетку. Лен облачился в свободную белую рубашку, подчеркнувшую его костлявое сложение. Это был первый раз за последние два месяца, когда мы оделись не во что-то форменное. Огляделись.
- Пойдем посмотрим, что тут у них есть? - спросил я.
- Пойдем, - сказал Лен.
Я открыл дверь в тот момент, когда мимо проходил молодой второй лейтенант. Он остановился, не говоря ни слова наклонился вовнутрь и огляделся.
- Довольно поганый номер, - сказал он.
- Не любите этот отель? - спросил я.
- Нет, не в том смысле, - улыбнулся он. - Я тут живу. Я просто этот номер еще ни разу не видел. Реально паршивый.
- А по мне так нормально, - запротестовал Райкер.
- Для рядовых, или чтобы провести одну ночь - может и нормально. Но я такие места обычно не покупаю.
- В смысле, не покупаете?
- В смысле, я покупаю и снимаю отели и другое жилье для армии. Я военный риэлтор.
- Военный риэлтор? - я был потрясен.
- Конечно, - ответил он. - Кто-то ведь должен этим заниматься... А вы, парни, из Кавалерии?
Я подумал, что он, наверное, успел увидеть нашивки с лошадиной головой на нашей форме, висевшей внутри номера.
- Да, откуда вы узнали? - спросил Райкер.
- Проверил список постояльцев, - ухмыльнулся он. - Вы, ребята, похоже всерьез воюете там, в горах. Мы только и слышим о Кавалерии. А здесь такая тоска. Ничего интересного.
Он был одет в накрахмаленную тропическую форму и сверкающие тропические ботинки. У нас ничего такого не было из-за дефицита. Мои обычные ботинки гнили прямо на ногах и я подыскивал себе новые.
- А можно в Сайгоне купить форму и ботинки? - спросил я.
- Купить? - переспросил он озадаченно. - Ну, можно, наверное, но мне их выдали. Разве у вас у всех нет тропической формы? У Кавалерии?
Он сделал паузу и сказал:
- Давайте спустимся вниз и зайдем ко мне в номер. Вы же все равно уходите, так?
В его номере мы увидели двенадцать комплектов тропической формы, развешанных в шкафу настолько аккуратно, будто это был шкаф кандидата в офицеры. Внизу стояли две пары тропических ботинок.
- И вам все это выдали? - нетрудно догадаться, что я чувствовал.
- Ну да. Насколько я знаю, у нас с этим избыток. Не пойму, почему у вас в Кавалерии всего этого нет. Наверняка скоро получите.
Он улыбнулся, но мы не стали улыбаться в ответ.
- Ладно. Вам не кажется, что этот номер поприличней вашего? У вас унитаз или дыра?
- Унитаз в душе, - ответил я.
- Ну хоть что-то. Ненавижу эти дыры. А вы?
Я ими пока что не пользовался, так что не знал.
- Ну, - ответил я, - мы обычно делаем дела на природе.
- Ага, - перебил меня Райкер. - Распиливаем 55-галлонную бочку из-под масла и срем туда. Как насрем полную, доливаем топливо и жжем говно. Ну и воняет же.
- Блин, - он впечатлился. - Суровые вы ребята. Знаете, просто слов нет, как я вам завидую. Настоящее дело. Настоящая служба, - и он замолчал.
- Что ж, - продолжил он после паузы, - кто-то ведь должен и этой херней заниматься.
- Лучше бы эти твари нас в Сайгон больше не посылали! - рявкнул Лен, когда мы вышли из отеля. - А если пошлют, так все узнают, что у них, блядь, за дефицит! И это им, подонкам, еще аукнется!
- Точно! - подхватил я. - Это ж целые дивизии восстанут! И все разбегутся, - я начал хохотать. - Я так точно убегу. Да на хрен, я прямо сейчас убегу, чтоб не ехать обратно и не поднимать восстание!
- И я! - заорал Райкер. - Побежали!
Мы оба смеялись. Вьетнамцы, нервно улыбаясь, обходили нас: судя по всему два американцы были пьяными и вообще какими-то бешеными. Нас просто распирало, мы помчались к стоянке велорикш, распевая: 'А мы разбежимся, разбежимся, разбежимся'. И пели до тех пор, пока не сели на велорикшу.
Лен дал ему клочок бумаги с названием отеля, где был офицерский клуб. По-моему, отель назывался 'Интернэшнл'. Рикша глянул на бумажку и кивнул.
Он жал на педали без устали, его жопа ни разу не прикоснулась к седлу.
- В отличной форме, - сказал я. - По ночам, небось, работает на ВК.
Мимо нас проехал голубой автобус ВВС. Его окна были забраны толстыми проволочными сетками.
- Чтобы гранату внутрь не бросили, - заметил Райкер [16].
И вдруг я понял, как легко было бы кому-нибудь подбежать к нам и кинуть гранату. Я занервничал. Очень уж много вокруг людей, за всеми не уследишь. Я был уже близок к тому, чтобы спрыгнуть на ходу с этого восточного экспресса, как тут вьетконговец перед нами с улыбкой обернулся. Мы остановились. Он явно прочитал мои мысли.
- До ва но хал, - сказал он. Или что-то типа того. Я перевел это как: 'Ага, сювак, сицяс твоя умирать!'. Но на самом деле он сообщал нам, что мы приехали. Мы с Леном выбрались и заплатили ему. Он взял наши деньги и укатил прочь. Покупать патроны, не иначе.
Мы прошли мимо военного полицейского АРВ на входе и после неспешной поездки на лифте оказались в патио на крыше отеля. Часть отеля занимали американские офицеры и этот пентхауз входил в офицерский клуб. За низкими перилами раскинулась очаровательная сайгонская ночь.
В баре подавали все напитки, какие только можно было придумать. Выпивка, сделанная в Америке, за четвертак. Публика - смесь военных и гражданских, плюс круглоглазые леди откуда-то. Они много пили и громко разговаривали. От их голосов я опять занервничал. Неужели не боятся, что этим шумом привлекут на себя огонь?
Но когда в мою кровь начал поступать бурбон, я успокоился. Нам с Райкером достался столик с видом на город. Мы выпили, чтобы расслабиться, проголодались - и нам подали филе с жареной картошкой под сметаной и зеленый салат с сочными помидорами, которые вполне могли бы оказаться с фермы неподалеку от моего родного городка во Флориде.
Дальнейшие события этой ночи оказались для меня потеряны. Я знаю, что оба мы здорово перебрали. Вообще-то, перебрал я. Райкер, по крайней мере, сумел дотащить нас до номера в отеле.
Проснулись мы поздно утром и отправились в магазин ВМС, чтобы купить всякое ребятам в лагере. Магазин у сайгонских воителей был самый настоящий. Товары на продажу выставлялись дешевле и лучшего качества, чем те, что были в военных магазинах в Америке. Фотоаппараты 'Никон' за 150 долларов. Магнитофоны 'Робертс' за 120. Одежда, инструменты, консервы, книги, даже ящики женских прокладок.
Райкер предложил отправиться вечером в тот ресторан, который мне так понравился прошлой ночью.
- Прошлой ночью? - я не понял, о чем он.
- А как же. И улиток не помнишь?
- Никогда не ел улиток, - заявил я, но тут в моей памяти начали всплывать какие-то обрывки.
- В общем, прошлой ночью ты их слопал дюжины три. К тому же, там девушка, которая тебя любит.
- Как девушка? Слушай, Лен, я человек женатый.
- И я женатый, - ухмыльнулся он. - Так что, вдали от дома у меня уже и не стоит? И потом, их же ебать необязательно. Просто посидишь, поговоришь с девушкой, для разнообразия.
Этим вечером после ужина мне стало очень нехорошо. За полночь стало еще хуже. Лен отвез меня в госпиталь ВМС, где меня вылечили от дизентерии. Оставшиеся двадцать четыре часа отпуска я провел в постели.
На следующее утро я сидел в нашем 'Хьюи' и чувствовал себя скверно. Я был пассажиром, вертолет вел Лен и я с нехорошим чувством наблюдал, как жестяные крыши переходят в рисовые поля и джунгли. Мы были все ближе к горам и Кавалерии.
22 октября в одном журнале появилась большая и крайне оптимистичная статья насчет того, как идут дела во Вьетнаме. Журнал вышел как раз тогда, когда мы с Леном были в Сайгоне. Статью прочитали все. И нам, и тем, кто оставался на родине, объяснялось, как у нас во Вьетнаме все здорово. Три месяца назад Вьетконг крушил все на своем пути, а Южный Вьетнам уже готов был сдаваться.
Но сейчас Южный Вьетнам лучился уверенностью в себе и у него просто голова кружилась от гордости и мощи. Невероятные перемены со времен лета. А причиной этого потрясающего поворота стала одна из самых быстрых и крупных военных операций по развертыванию сил во всей военной истории. Я опять прочитал, как мы рубили кусты и пни своими мачете, чтобы вертолеты не вызывали пыльных бурь. Чтобы читатель, чего доброго, не подумал, будто нас тренируют для работы в Департаменте Парков Южного Вьетнама, автор упоминал, что 2500 наших воюют в долине Счастливой.
Статья завершалась разговором о том, что коммунисты надеялись сделать Южный Вьетнам первой костяшкой домино, следом за которой начнет рушиться вся Юго-Восточная Азия. Но теперь, как там говорилось, коммунисты призадумались. Соединенные Штаты не просто приняли вызов. И не только Южный Вьетнам станет сильнее, но и вся Юго-Восточная Азия обретет новую силу - за счет американского ноу-хау, технологий и людей. Даже довольно рутинная разгрузка войск в Кинхон превратилась в статье в эпическую картину: волны суровых 'джи-ай' рвутся на берег с флота десантных кораблей.
Журнал ничего не писал о нашей эффективности. При всей нашей мобильности тон продолжал задавать ВК. Мы играли по их правилам.
Текст производил впечатление, и забыть это впечатление было непросто. Даже я поверил, что проблемы возникли только у Кавалерии, а в целом дела обстоят неплохо.
Примерно в то же время Плейми, крохотный форт в 60 милях к западу от нас, в долине Иадранг, попал в осаду; это началось 19 октября. Нападение на Плейми казалось незначительным событием, но вскоре оно приведет к тому, что Кавалерия и регулярная северовьетнамская армия сойдутся в крупнейшей битве за все время войны.
По вечерам Джон Холл проводил большую часть своего времени, напиваясь с Джимом Стортером. Но, в отличие от Джима, Джону не приходилось отсыпаться в шкафу или картонной коробке в складской палатке. Пили они по разным причинам. Стортер керосинил из-за того, что его жена занималась всякой ерундой в Штатах, пока ВК пытались его убить. Проблемы же Джона были целиком вьетнамскими. Он считал, что Кавалерия совершенно ненужным образом играет с его жизнью, только чтобы доказать пригодность воздушно-штурмовых концепций. После первых нескольких вылетов он решил, что если его не убьют ВК, то Кавалерия точно прикончит.
- Не должны мы высаживаться в горячих зонах, Мейсон, - Джон сидел, прислонившись к шесту палатки; дело было вечером. - В Одиннадцатой воздушно-штурмовой нас учили перебрасывать людей и припасы с одной прикрытой зоны на другую. А мы садимся в такую жару, что можно подумать, будто на танках летаем, или еще на чем.
- А как не попасть в горячую зону? - спросил я.
- Высаживать солдат неподалеку от боя, а не в самом пекле. Выскакивать прямо в огонь для них ничем не лучше, чем для нас.
- Так они, похоже, с самого начала знают, где мы сядем, - ответил я. - Видел, какие колья были в прошлый раз?
Нам пришлось садиться в зону, утыканную сотнями десятифутовых кольев. За сутки до этого там ничего не было.
- Откуда ты знаешь, что они не разгадают наше решение сесть подальше?
Джон отхлебнул 'Скотча' из своей фляжки и предложил мне. Я отказался.
- Я понимаю так. Вот ВК, в точке Х. И они знают, что американцы в любой момент могут высадиться где-то в окрестностях. Командир ВК, в точке Х приказывает своим людям сторожить все открытые места, где, как он думает, мы можем высадиться. Он даже может завязать бой, чтобы заманить нас в ловушку. Хорошая стратегия. Если мы атакуем его, он получает шанс взять нас в тот момент, когда мы уязвимей всего, в вертолете.
- Ладно, - сказал я. - Но я же говорю, если он знает, где мы сядем, а вчера они явно знали, мы всегда будем попадать в горячие зоны. До тех пор, пока не найдем их источник информации.
- Шпионы?
- Ясное дело. Ты когда-нибудь требовал, чтобы один из этих улыбающихся переводчиков предъявил тебе Удостоверение Положительного Вьетнамского Персонажа? Я к тому, что мы должны координировать наши планы с вьетнамцами. То есть, переводить их и передавать гукам. Где, по-твоему, утечка? В Пентагоне?
Джон опять отхлебнул виски:
- Похоже, безнадега какая-то. Если мы, со всей нашей мощью, не можем высаживаться так, чтобы ВК не знали об этом заранее, что мы вообще можем? Надо идти маршем, брать и удерживать территорию. Пошли они на хуй, эти мелкие зоны, которые мы захватываем раз за разом.
Неожиданно он вскочил:
- На хуй!
На лице у него читались тоска и злоба. Я решил его ободрить.
- Да не так все плохо, Джон. Война, может, закончится еще в нашу командировку. Вот, пресса говорит, что мы побеждаем. Когда гуки прочитают последний номер, то уж точно разбегутся. С прессой не связывается никто. Если ты связался с прессой, тебе пиздец.
Мои усилия пропали впустую. Он лишь мрачно улыбнулся.
- Ладно, Мейсон, я пойду, - он повернулся, чтобы уйти, но остановился. - Если вдруг захочешь продать свой 'дерринджер', скажи. Я бы купил.
Но на следующий день даже Джон начал улыбаться. Мы слетали в Счастливую и не попали даже под снайперский огонь. Чарли не отвечали, словно и впрямь прочитали статью. Мы решили, что одержали в Счастливой победу.
Угроза смерти, похоже, отступала и мы взбодрились. Мы летали по расположению дивизии, вдоль Дороги 19 и над большей частью Счастливой, не попадая под обстрел. ВК отступили при виде нашей мощи, увидели свет истины и скоро начнут сдаваться. На душе у меня было хорошо. Я имел командирскую квалификацию, прошел испытание боем (как я считал) и ВК сдавались. Моя уверенность в себе была заоблачной. Я был членом команды и эта команда побеждала.
Я так радовался мысли о том, что останусь в живых, что даже не расстроился, когда нас сорвали по тревоге прямо перед ужином. Мало того, вернувшись с совершенно запоротого задания, я написал Пэйшнс восторженное письмо.
И это было мое последнее счастливое письмо из Вьетнама.
[23 октября]

Нас срочно подняли по тревоге, чтобы мы как можно быстрее эвакуировали какой-то десант - минуты за две до ужина. Мы бросились к машинам по грязи. Слышались крики: 'Где мой вертолет?', 'Куда мы летим?', 'Какие частоты? Блин, я весь перемазался!'. Творилась неразбериха, потому что кто-то приказал лететь, не сказав, куда.
С мыслью о том, что кто первый взлетит, тот и станет ведущим, вы взмыли в воздух, как стая ослепших мотыльков и помчались на закат.
Ведущий вызвал вертолет, чтобы тот показал ему дорогу к нужному месту и последовал не за тем. После того, как мы приземлились не на той зоне, ведущий понял свою ошибку и взлетел, чтобы найти нужное место. Он не стал утруждать себя объяснениями по радио и мы полетели за ним следом. Это, знаете ли, непросто вообразить - как семь вертолетов пытаются держаться в строю с ведущим, который думает, что он один! Пока сам так не сделаешь.
Ура! Мы нашли-таки нужное место! А поскольку подняли нас по тревоге, нам пришлось торчать на земле с полчаса, ожидая солдат, 'с нетерпением ждущих спасения'. В ходе ожидания довольные, шумные пилоты собрались вместе и запели:

(Гимн Ебаната)
Стоял он на шпиле
И ссал на народ.
Народ же в ответ
В него не попадет.
Аминь .

И, завершив пение на ликующей ноте, мы оседлали своих скакунов и взметнулись в воздух. Вперед, только вперед! В полном соответствии с традициями всех сивых кобыл.

На самом деле, мы не пели эту песню на задании, но спели позже, когда вернулись ночью. Это была ротная песня, оставшаяся еще со старых времен.
В долине Иадранг еще кипела осада Плейми, но в нашем батальоне ничего не происходило. Вы можете подумать, что отсутствие боев и полеты 'жоп с мусором' радовали нас до умопомрачения. Но период относительного затишья затянулся и начал казаться вечностью. Не то чтобы мы так хотели драться; нам просто казалось, что если драться не нужно, давайте поедем домой.
Десанты стали рутиной и даже 'сапоги' разболтались. Как-то раз на борт взобрался 'сапог' с гранатометом М79. Он грохнул прикладом о пол грузовой кабины и чертова штуковина выстрелила. Граната прошла сквозь крышу моего 'Хьюи' и через вращающиеся лопасти. Через несколько секунд она упала обратно, вновь пройдя через лопасти и приземлилась рядом с машиной, в пяти футах от моей двери. Она не взорвалась. Я обернулся, чтобы наорать на кретина, но увидел лишь себя самого - с дымящимся сорок пятым в руках и такой же жалкой улыбкой на лице. Впрочем, со мной был Реслер, он-то и наорал.
Потом оружейник объяснил мне, что граната должна пройти несколько футов, прежде чем раскрутится настолько, что встанет на боевой взвод. Удар в крышу произошел настолько рано, что оборвал этот процесс. Тем не менее, с этого момента я заставлял проверять предохранители всех М79, прежде чем разрешить пронести их на борт.
Мы сотни раз возили этих солдат в зону Лима, вывозили обратно, доставляли боеприпасы, топливо и пищу. Много раз грузы транспортировались на тросе, так что я получил кое-какую практику [17]. Как-то раз с Коннорсом мне пришлось возить на тросе пни.
- Ну ладно, они приготовили 'мул'. Двинули, - сказал Лиз. ('Мул' - это маленькая полноприводная машина).
Я завис на высоте, примерно в 25 футах над сухим рисовым полем. Один 'сапог' стоял на 'муле' и держал над головой петлю, соединенную с четырьмя поддерживающими тросами. Еще один стоял в пятидесяти футах позади него, чтобы давать мне указания. Я управлял вертолетом с левого места. Я продвинулся вперед и человек с петлей скрылся из вида у меня под ногами. Вихрь от винтов трепал складки одежды зрителей так, что они расплывались в глазах. Подавая сигналы жестами, оператор добивался, чтобы наша ревущая зверюга зависла точно над 'мулом'.
- Он что, потрогал нос? - крикнул я. - Блядь, что это значит, потрогать нос?
Я хотел продемонстрировать Лизу, что знаю свое дело.
- Все в порядке, Боб, ты нормально выровнялся, - сказал Лиз.
- Ричер, высунься наружу и говори мне, что, на хуй, делать. Этот мудила машет так, будто симфонией дирижирует!
- Есть, сэр, - Ричер лег на живот, и наполовину высунулся из вертолета, держась за предохранительный ремень. - Примерно на три фута влево и на пять вниз.
- Нет, вы гляньте. Теперь он хочет, чтобы я заглушил двигатель! - этот идиот водил ладонью поперек горла.
- Вниз хватит. Теперь несколько футов влево, - сообщал Ричер. - Вот так. Они цепляют крюк.
К этому времени оператор полностью ушел в наблюдение за процессом подвески и подавать сигналы перестал.
Я добавил газу ровно настолько, чтобы выбрать слабину и заставить все четыре троса натянуться одинаково. Потом добавил еще, чтобы тысячефунтовый 'мул' поднялся в воздух. Тяжесть передалась на 'Хьюи', шаг винта увеличился и лопасти начали громко хлопать. Приборы показывали, что у меня достаточно мощности для взлета. Когда я парировал снос, то чувствовал, какой жесткой стала ручка.
Фюзеляж вертолета в висении похож на груз внизу маятника, а верх маятника образован втулкой винта. Груз на тросе превращает все это в некое подобие составного маятника. Координация движений того и другого требует практики. К примеру, если отдать ручку управления от себя, диск винта наклонится вперед, потянув за собой фюзеляж, как камень на нитке. С грузом на тросе качание фюзеляжа замедляется из-за инерции груза. Возникает ощущение, что вертолет не хочет двигаться вперед. В этот момент есть опасность, что пилот еще сильнее отдаст ручку, чтобы преодолеть такое сопротивление. Когда импульсы двух маятников совпадут, машина опустит нос и провалится вниз. Если резко взять на себя, парируя это движение, то сначала назад качнется фюзеляж, потом груз, каждый в своем собственном темпе. Когда все это хозяйство прекратит дергать машину в разные стороны, то она будет двигаться слишком медленно и может опуститься на землю. Все это означает, что когда я начал двигаться вперед для взлета, я совершенно не хотел останавливаться.
- Господи, я у него в двадцати футах над головой и он требует зависнуть! - я уже испытывал желание сесть и придушить этого пехотинца.
- Груз поднят, сэр, - доложил Ричер.
Я медленно шел вперед, стараясь не вогнать два маятника в противофазы. Оператор, однако, стоял на месте, лихорадочно подавая непонятные знаки. Тяжелый груз качнулся по направлению к нему. Я надеялся, что он попадет под удар, но в последний момент он успел пригнуться.
Мы набрали высоту и Лиз сказал:
- Размыкаю, - после чего вывернул из потолочной панели предохранитель, отвечающий за электрический крюк. В полетах у земли мы держали предохранитель на месте, чтобы пилот имел возможность быстро сбросить груз, нажав кнопку на ручке управления. На высоте же крюк обесточивался, чтобы сброс не произошел случайно - иногда такое бывало. Кто-то в нашей роте днем раньше уронил 'мул' с высоты в 3000 футов и 'сапоги' до сих пор на нас злились. Машинка выглядела так, будто ее выкопали из следа Кинг-Конга.
Направляясь к зоне Гольф, я чувствовал, как 'мул' раскачивается от ветра. Все, что нужно было помнить для посадки - начать сбрасывать скорость раньше и держать машину выше. Лиз запитал крюк. Я перешел в висение, держа 'мул' в десяти футах от земли и медленно двинулся к оператору у склада. Я наблюдал за его жестами подозрительно, но он знал свое дело. Я почувствовал, как 'мул' коснулся земли, мне просигналили сброс и я нажал на кнопку. Освободившись от груза, 'Хьюи' подскочил в небо, и я позволил ему это сделать, даже добавив газу, чтобы выполнить лихой разворот вправо на почти вертикальном наборе.
- Ковбой, - сказал Лиз, но когда я обернулся к нему, то увидел улыбку.
Затишье продолжалось, но я много летал. Восемь-девять часов в день были нормой. Я бы мог и больше, потому что очень не хотел сидеть в палаточном городке. Скука вызывала общую подавленность. Воевать было не с кем и Кавалерия превратилась просто в двадцать тысяч человек, сидевших посреди Вьетнама в своих заплесневелых палатках и пытавшихся понять, что они здесь делают.
Когда в новостях стали все чаще появляться антивоенные демонстрации, лучше от этого никак не стало. Настроение и так было поганым, а протестующие щедро сыпали нам соль на раны. Никто не любит быть идиотом. Особенно, если за право им побыть рискуешь жизнью.
- Я бы лучше грохнул это ебанько, чем гука! - рявкнул Коннорс, отшвырнув журнал. - Думает, хуесос, что все понимает! Читали?
Он не обращался ни к кому конкретно. Был поздний вечер, я лежал на раскладушке и писал письмо.
- Эта сука пишет, что американцы продали Хо Ши Мина! Говорит, что гук был нашим союзником, а мы позволили английскому полковнику вернуть Южный Вьетнам обратно французам! - он замолчал. Я поглядел на него, он сидел на своей раскладушке в шортах, с пивом и яростно сверлил взглядом материю палатки.
Увидев меня, он успокоился.
- Ты такое слышал когда-нибудь, Мейсон?
- Впервые слышу, - ответил я.
- Думаешь, это правда? - он спрашивал чуть ли не с мольбой. Для него я был образованным человеком, два года проучился в колледже.
- Нет, - сказал я.
Осада Плейми в долине Иадранг прекратилась 27 октября. Больше недели Армия Северного Вьетнама (АСВ) переходила все в новые и новые фанатичные атаки. Шесть тысяч солдат регулярной армии, носивших форму, обрушились на крохотный форт в 20 милях от камбоджийской границы. Человеческие волны поддерживались огнем минометов и безоткатных пушек. Бои шли на расстоянии в сорок ярдов, с использованием замаскированных траншей, выкопанных под носом у советников за недели до этого. В треугольном комплексе сотни наемников-монтаньяров сражались под командой советников из спецназа, 'зеленых беретов'. Штаб 2-го Корпуса, в тридцати милях к северу от Плейку, выслал подкрепление - танки, артиллерию и тысячу солдат АРВ. Несколько вертолетов другой роты Кавалерии перебросили 250 южновьетнамских рейнджеров. Потом в дело вступили наши ВВС. В шести сотнях вылетов двадцать самолетов были повреждены и три сбиты. Был сбит вертолет и погиб американский сержант, пытавшийся до него добраться. Когда припасы начали заканчиваться, ВВС принялись сбрасывать ящики с боеприпасами и провизией. Один такой падающий ящик убил двоих человек. Другой проломил крышу столовой.
Дело закончилось тяжелыми потерями врага, который, наконец-то, отступил. 'Тайм' кое в чем отдала нам должное: 'Когда с низколетящих вертолетов начали высаживаться части Первой Кавалерийской, Вьет Мин неохотно отступил от Плейми'.
- Они пошли на запад, прямо в Камбоджу, - простонал один командир взвода. - Похоже, теперь нам придется преследовать этих ублюдков по всему пути.
Он был прав.
Глава 5
Долина Иадранг
Никогда не верьте вьетнамцу. Он не такой, как вы. Он азиат. Современный вьетнамец видел слишком много нечестности, слишком много уловок и больше он не верит ни во что. Он маскирует свои чувства чисто машинально. Он не отваживается говорить правду, потому что слишком часто страдал из-за этого. Какой смысл говорить правду?

Нгуен Као Ки, 'Лайф', 23 июля 1965
Ноябрь 1965
В палатку ворвался Шейкер - и затишье кончилось. Жилистый черный капитан внимательно наблюдал за тем, как мы собирали свои вещи, готовясь к переброске батальона в Плейку. Я увидел, как он борется с улыбкой, когда заметил, какую неразбериху вызвало его появление. Но потом несколько пар глаз уставились на него в ожидании и улыбка быстро угасла. Какое-то новое объявление? Он быстро опустил глаза.
- Да вы охуели так жить? - вдруг рявкнул он. - Гляньте!
И он пнул ком земли в проходе.
- Вам что, нравится жить на земляном полу?
Я хотел было объяснить, что у нас не было времени настелить пол, но тут Коннорс сказал:
- Так точно, сэр.
- Чего? - Шейкер обернулся к Коннорсу.
- Нравится, сэр. Это классно, так жить, - Коннорс выдал лучезарную улыбку.
- И что же в этом такого классного, мистер Коннорс? - спросил Шейкер, вновь подавляя улыбку. Коннорс ему нравился.
- Ну, сэр, не скажу за остальных, но сам я курю много, и ты здесь живешь, будто в пепельнице. Куда захотел, туда пепел и стряхнул. Класс!
Шейкер прикрыл рот, чтобы спрятать улыбку. Но он быстро пришел в себя, когда обернулся и увидел, что мы сверлим его взглядами. Мы пристально следили за ним, потому что он улыбался, и потому что он приходил сюда только чтобы сообщить плохие новости.
- Вы сможете настелить пол, когда мы вернемся из Плейку. Ладно, я все равно не за этим пришел. Где Райкер?
- Здесь, - и Лен вылез из-за циновки, висевшей между его раскладушкой и моей.
- А это еще что? - Шейкер глянул на циновку.
- А чтоб личное пространство было.
- О как, - он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не стал. - Райкер, вы с Мейсоном получаете задание. Будете водить командирский вертолет для 'сапог'. В районе Плей Ми. Отправляетесь прямо сейчас, они сильно торопятся.
Вся остальная палатка вернулась к сборам.
- Свое барахло оставите здесь, мы возьмем его с собой, когда двинемся в Плейку. В общем, собирайте свое шмотье и по-быстрому в штабную палатку, за детальными указаниями.
- А долго мы с 'сапогами' пробудем? - спросил Райкер.
- Я-то, блядь, откуда знаю? - резко ответил Шейкер. Потом негромко добавил: - Думаю, только на сегодня.
И ушел.
Я сидел слева и наблюдал за дорогой через нижний блистер. Пока что я насчитал четыре взорванных моста.
Райкер еще не был в Плейку, а потому я развернул свою потертую карту и устроил ему экскурсию.
- Вот это место на правой стороне перевала Мангянг, - я ткнул пальцем, - называется Французское Кладбище.
Райкер кивнул:
- Большая травянистая гора?
- Ага.
- Вижу. За несколько миль впереди?
- Она самая, - я отпустил кнопку переговорного устройства и бросил взгляд поверх черного выступа приборной доски. Когда я молчал, моя рука лежала на колене. С левой стороны напольного переключателя переговорного устройства не было, а потому, чтобы поговорить с Леном, мне надо было нажимать кнопку на ручке управления. Я ее нажал:
- Когда подлетим поближе, увидишь с той стороны горы целую кучу мест, которые похожи на могилы.
- Вижу.
- В общем, там внизу французы потеряли несколько сотен человек в большой засаде.
- Когда?
- Не знаю. Лет десять-двенадцать назад.
- Вот черт.
- А прямо перед нами, там, где дорога поворачивает на юго-запад, место, где сбили тех ребят в прошлом месяце. Пятидесятый калибр.
Райкер кивнул и добавил шаг. 'Хьюи' поднялся на 500 футов выше.
- Занервничал? - спросил я.
- Неа. А ты?
- Нет, - и я вздохнул с облегчением. - Над перевалом мы в полпути до Плейку и примерно в двадцати милях до зоны Гольф.
- Это на горизонте, часов на десять?
- Ага, это Плейку. На самом деле, то, что ты видишь, это большая взлетная полоса в Новом Плейку. Там стоят штабы ВВС и 2-го Корпуса. Еще через несколько миль будет деревня, а вот с этой стороны расположен комплекс советников, лагерь Холлоуэй.
Несколько минут мы летели молча, рассекая прохладный воздух над перевалом. Глянув себе под ноги, я увидел, что дорога меняется. После крутого подъема с той стороны, она мягко опускалась сквозь предгорья, уходя к зарослям слоновой травы [18] на равнинах внизу.
Лагерь Холлоуэй стоял милях в десяти от западной границы длинной долины, простирающейся от Контума, в тридцати милях к северу до массива Чупонг, в сорока милях на юго-запад. Мутная река Иа-Дранг, тезка долины, несла свои воды через массив, в сторону Камбоджи.
- Красиво здесь, над перевалом, - сказал Райкер.
Да, красиво. Холмы покрывала высокая трава. Обнаженная почва в оврагах и срезах дороги была рыжей. Если не считать двух американских комплексов и деревни Плейку впереди нас, с воздуха край казался необитаемым.
Мы приближались к комплексу советников.
- Место, куда мы летим, примерно в пяти милях на юг от этой маленькой взлетной полосы в Холлоуэе, - сказал я.
- А где рота разобьет лагерь? - спросил Райкер, глядя в свое треугольное окно.
Я проверил карту:
- Видишь вон то большое поле между Холлоуэем и Новым Плейку?
- Вот там?
- Ага. Это место назвали Индюшачьей Фермой.
Райкер и я приземлились на краю моря палаток: лагерь 'сапог' под названием Чайная Плантация. Он стоял рядом с настоящей плантацией, принадлежавшей французам.
Человек, которого мы будем обеспечивать, носил позывной 'Сапог-6' и был настоящим полковником, 'птичьим полковником', как их называют [19]. Он побежал к нам, пригнувшись, защищаясь от вихря винта. За ним последовали два капитана, один из которых носил пилотские крылышки. Взобравшись на борт, они начали устанавливать радиостанции, которые передали им их помощники. Пока это происходило, капитан с крылышками наклонился к нам, ткнул в точку на карте, куда мы должны были их доставить и показал большой палец в знак того, что они готовы к взлету.
Райкер поднял 'Хьюи', завис и развернулся в нужную сторону. Пока мы набирали высоту, которую от нас потребовали, я глядел назад.
'Сапог-6' и один капитан сидели на скамейке, лицами к нам. Витые провода тянулись из их гарнитур к куче раций на полу. Второй капитан, авиатор, сидел к нам спиной. Он должен был консультировать 'сапог', как правильней использовать вертолет и его экипаж.
Командир-пехотинец и его помощник склонились над картой, покрытой пластиком. Карта была пришпилена к деревянному квадрату, который помощник держал у себя на коленях. Они общались по собственной переговорной системе и помощник делал на карте пометки жировым карандашом.
'Сапог-6' постоянно переключал свои рации с канала на канал. Я попытался послушать, о чем он говорит, но не знал его частот. Один раз он вышел на волну, за которой я следил.
- 'Рыжий Пес-1', 'Сапог-6', - цифра 6 всегда означает босса, чертово начальство. 'Рыжий Пес-1' - это был позывной одного из его подчиненных, вероятно, лейтенанта, командира разведгруппы в лесах внизу.
- На связи, сэр.
- Доклад.
- Контакт все еще не установлен. Продолжаю движение по азимуту один-восемь-ноль.
- Вас понял, продолжайте, конец связи, - и он тут же переключил канал на кого-то еще. Он был очень занят. Внизу, меж кустов и деревьев, продираясь через слоновую траву, двигались тысячи солдат, изо всех сил пытаясь установить контакт с отступающими частями АСВ.
Если бы я так не любил летать, эта работа показалась бы мне очень скучной. Все, что от нас требовалось - следовать по курсам, которые расчерчивали южный конец долины. 'Сапог-6' отдавал приказ и капитан-авиатор, подключившись к нашему переговорному устройству, выдавал новый курс.
В южном конце долины, милях к восьми к северу от массива Чупонг, 'Сапог-6' организовал передовой командный пункт, стоявший на вершине одинокого холма. Примерно в два часа капитан передал нам координаты и потребовал доставить их туда. Долина от холма до массива вся была плоской, покрытой слоновой травой. Она кончалась там, где река Иадранг меняла направление и рельеф резко поднимался, образуя большое плато беспорядочно разбросанных гор, покрытых деревьями, плавно уходивших вниз, в ту сторону, где была Камбоджа. У основания подъема шла серия острых предгорий, покрытых джунглями; они закручивались, переходя в массив. Предполагалось, что в этих предгорьях у противника база.
Райкер пролетел до одинокого холма, покрытого высокой бурой травой; на нем росло и несколько мелких деревьев. Он описал круг, чтобы увидеть, куда от нас требуют сесть и зашел на посадку. Когда мы прошли над краем крутого обрыва, заросшего высоким кустарником, вихрь от нашего винта сорвал одноместную палатку. Ее хозяин бросился за ней в погоню по высокой траве. Мы приземлились футах в ста от штабной палатки, уйдя в траву по пол грузовой кабины. Капитан с крылышками выскочил наружу, провел по горлу и Райкер заглушил 'Хьюи'.
'Сапог-6' пошагал к палатке.
- Мы здесь останемся на час, так что поешьте что-нибудь, - сказал нам его второй помощник.
Пока все шло неплохо. Водить штабной вертолет было нормальным занятием. По крайней мере, мы не участвовали в штурмах в районе Плейми.
Пока винт замедлял обороты, Ричер вытащил ящик с пайками из хвостового отсека. Я обошел все еще вращавшийся рулевой винт и двинулся посмотреть, как там дела у паренька, потерявшего свою палатку. Он вытаскивал ее из кустов ниже обрыва, уйдя в них по плечи. Палатка зацепилась за что-то, но в конце концов, он ее высвободил, прижал к груди и поплелся ко мне.
- Извини, - сказал я. - Мы тебя не заметили.
- А, все нормально, сэр, - он улыбнулся и швырнул палатку к кусту. - Я и не хотел, чтобы вы меня заметили. Я тут строю замаскированную позицию.
И он гордо показал на кусты рядом со своей измятой палаткой.
- Неважное ты для нее выбрал место, - и я кивнул в сторону 'Хьюи'. - Ты с подветренной стороны, мы каждый раз будем пролетать над тобой при заходе.
- Я об этом не подумал, - и он утер лоб футболкой, задрав ее к лицу. - А почему вы не садитесь вот так? - он задержал руку в воздухе и опустил ее прямо вниз.
- Вертикально.
- Вертикально. Разве вертолет так не может?
- В крайнем случае, можем, - сказал я. - Но это опасно. Мы любим, чтобы была горизонтальная скорость, чтобы перейти на авторотацию, если движок откажет. Теперь мы про тебя знаем, и что мы можем сделать, так это заходить круче, и ты не попадешь в наш поток. Но прилетит другой вертолет, и все опять сдует.
- Ну, спасибо, что объяснили. Но я, наверное, поставлю ее здесь же, только покрепче, - и он, улыбнувшись, принялся за работу.
- Говядину с макаронами, или цыплят? - подошел ко мне Райкер.
- Ни то, ни другое.
- Больше ничего нет.
- Цыплят.
Райкер бросил мне коробку и уселся на край пола грузовой кабины. Мы с ним, Ричером и стрелком принялись за еду, а 'Сапог-6' пребывал в штабной палатке, строя планы.
Поев, я пошел к штабу. Возле него болтались человек пять из тех 'сапог', что были на холме. Я поприветствовал их и уселся на кучу ящиков с провиантом. В двери палатки стояли рядовые в футболках и была заметна деревянная тренога с установленной картой. Совещание 'Сапога-6' и его людей все еще продолжалось.
Из палатки вышел солдат-вьетнамец. Он был одет в узкую камуфлированную форму с большим карманами, форму вьетнамских рейнджеров. Но он был не рейнджером, а переводчиком. И улыбался. За улыбкой прятаться легко. Я поманил его к себе жестом, довольный, что встретил переводчика. Я решил, что мне выпал шанс узнать, что народ действительно думает о войне. Кавалерия была настолько изолирована от АРВ, что до этого у меня не было такой возможности.
- Привет, - сказал я.
- Привет, - ответил он.
- Я хотел поговорить с вьетнамцем, который знает английский.
- Да, - и он многозначительно кивнул.
- Как вы думаете, как наши дела?
- Да, - кивнул он.
- Нет, я имею в виду, как наши дела? Мы побеждаем?
- Вполне возможно, - заверил он меня. - Как ваши дела?
- Мои? - видно, что-то не так с моим акцентом. - Я в порядке. В порядке.
- Я в порядке, спасибо, - и он слегка поклонился.
Я оглядел ухмыляющихся 'сапог' и понял: все они в курсе, что английского он не знает ни хрена.
- Класс, - сказал я. - Я так понимаю, что сегодня этот холм сползет в долину.
- Вполне возможно.
Во веселуха-то, а?
- А еще говорят, что на этот уик-энд Сайгон перенесут сюда, а то в увольнение ездить далеко, - и я услышал негромкий одобрительный гул от зевак.
- Сайгон, - его лицо осветилось радостью узнавания.
И только я начал входить во вкус, как из палатки вышел рядовой и заорал:
- Эй, Нгуен!
Улыбающийся переводчик, выпучив глаза, резко кивнул и помчался к палатке. По крайней мере, он знал, как его зовут.
Часа в три дня мы загрузились и отлетели обратно на Чайную Плантацию. 'Сапог-6' заставил нас высадить его рядом с ожидавшим джипом. Мы долетели до емкости с топливом на том конце поля и дозаправились. На командный пост вернулись сами. Я зашел на посадку покруче - на этот раз ветки унесло, но палатка осталась стоять.
В штабе главный офицер, капитан, показал нам на карте, о чем шла речь. До конца дня нам предстояло перебрасывать людей туда-сюда. Патрули, вступившие в контакт с противником, получали подкрепления.
Весь остаток дня мы летали над южным концом долины без малейших приключений. Иногда в одиночном вертолете безопаснее, чем в группе. Мы объясняли это так: противник считает, что одинокая машина ведет разведку, а потому не стреляет, чтобы не выдавать себя. Потом выяснилось, что мы постоянно пролетали у чарли над головами.
К концу дня нам сильно хотелось вернуться в роту. Они уже, наверное, были на Индюшачьей Ферме и ели в комплексе советников. В настоящей столовой.
И принимали настоящий душ. К этому времени мы с Райкером налетали шесть часов и прилично устали.
- Ночью опять будете летать со стариком, - объявил нам капитан после посадки и показал на карту. - Вот над этим концом долины, чтобы он смог разговаривать со своими людьми вот здесь. Больше нескольких часов не займет. Но потом вы остаетесь на Чайной Плантации. Полковник с вами еще не закончил.
Оказалось, что 'несколько часов' - это больше четырех. Мы закончили в десять вечера. 'Сапог-6' умчался в своим джипе, предоставив нас самим себе. Лен сказал ему, что наша рота и вещи находятся всего в пяти милях отсюда, но 'Сапог-6' заставил нас остаться.
- Сядете там, где санитары, - сказал он Лену, прежде чем уехать; его глубокий голос хорошо подходил к мощному сложению. - Найдете тех вертолетчиков и скажете им, чтобы дали вам место, где заночевать. Вы, ребята, нужны мне здесь, на случай, если быстро понадобитесь.
В полетах на вертолете 'фактор усталости' - вещь серьезная. Постоянные вибрации, оглушительный грохот и необходимость полной сосредоточенности приводят к тому, что в армии вертолетчикам запрещено летать больше четырех часов в день. Четыре часа - это совсем недурная работенка, и это вдвое больше, чем летают наши отдельные собратья-истребители в ВВС. Военная действительность, ясное дело, заставляла нас превышать этот лимит почти что каждый день. В Кавалерии налет в шесть-восемь часов был делом обычным. Мы с Леном возили 'Сапога-6' десять часов подряд, и когда он исчез в темноте, чувствовали отупение. Мы так вымотались, что не хотели возиться с пайками. Единственное, что хотелось - найти вертолетчиков, о которых нам сказали и завалиться спать.
Мы их нашли сотнях в двух футов от их 'Хьюи', в четырехместной палатке.
- Вот уж не знаю, почему он сказал вам нас разыскать. У нас лишних палаток нет, - заявил нам высокий уоррент-офицер. - Но можете поспать на носилках, если есть желание. Чтобы на земле не лежать.
- Ну и нормально, - сказал Лен. - Борттехник и стрелок пусть остаются в вертолете. Спать там вчетвером - это даже не смешно.
И он махнул рукой в темноту, где стояла наша машина.
- Ну тогда добро пожаловать, располагайтесь здесь, - уоррент посветил фонариком в место перед входом в их палатку. - У нас даже пончо есть, можете устроить себе навес.
- Не, и так неплохо, - ответил Лен. - Ночью, похоже, ясно будет. Неохота с этим ебаться.
Я посмотрел в звездное небо. Угольно-черное, а звезды сверкали, как драгоценные камни. Они были почти такими же, как и на другом конце мира. Полярная звезда стояла ближе к горизонту. А вот Большая Медведица. Орион. В детстве я провел кучу времени, глядя на звезды. И все еще надеялся, что когда-нибудь увижу Южный Крест.
Лен звал меня уже несколько раз:
- Боб, что с тобой?
- Ничего, просто на созвездия засмотрелся.
- Короче, ты как знаешь, а я сейчас прямо стоя засну. Я пошел за этими носилками.
- Я тоже.
Но сначала я добрался до нашего вертолета и убедился, что Ричер со стрелком находятся там, где им следует быть. Потом вытащил носилки из даст-оффа. 'Даст-офф' - это позывной санитарного вертолета. У меня появилась привычка называть вещи по их позывным. Взяв носилки под мышку, я пошел в сторону Большой Медведицы, в направлении палатки. Из-за нашей возни с носилками пилоты даст-оффа задержались, чтобы поболтать немного.
Было довольно тихо. Лен и высокий уоррент-офицер рассказывали о своих приключениях. Я сидел на носилках и слушал; мне почему-то казалось, что они видят мое лицо, хотя я не видел их. Посидев минутку, я решил лечь на спину и поглядеть на звезды.
Тыльная сторона ладони под моей головой прикоснулась к чему-то холодному и липкому. Я быстро сел:
- Это еще что?
Еще один пилот из экипажа даст-оффа посветил фонариком на носилки. В луч попал кусочек человеческой плоти, прилипший к зеленому брезенту.
- Их здорово нужно отскабливать, - сказал пилот. - Липкие, как я не знаю что.
Пожав плечами с профессиональным апломбом, он потянулся, чтобы отскрести его фонариком. Кусочек прилип крепко. Наконец, отодрав его пальцами, пилот выкинул в траву нераспознаваемый клочок человека.
Теперь мне не особо хотелось спать и я начал слушать.
- Одна наша машина зашла в горячую зону и взяла четверых раненых, - говорил уоррент. - Все было нормально, пока не взлетели. Прошли прямо над пулеметами. Чарли их изрешетили. Погиб и экипаж, и все раненые, когда разбились.
Его приятель с фонариком продолжал:
- А над Плейми нас сбили, - и вытер руку о штаны. - Мы сели слишком близко от траншей, которые гуки выкопали рядом с комплексом. Ребята внутри не знали, что чарли так близко. В общем, мы зашли на посадку, чтобы взять раненых. Нас достали на заходе. Убили пулеметчика. Пришлось выскакивать и драпать. Еле добежали до комплекса.
Он сделал паузу, а его напарник что-то проворчал в знак согласия.
- Вот поэтому мы больше не можем садиться в горячих зонах. Чарли считают, что красный крест - это яблочко мишени. Ни хуя Женевские соглашения не уважают.
- Женевские соглашения? - спросил я.
- Конечно. Соглашение, что санитарные транспорты, даже воздушные, трогать нельзя.
- Не думаю, что чарли когда-нибудь подписывали женевские соглашения. Я знаю, что Соединенные Штаты не подписывали, - я вступил в спор против своего желания. - Дробовики тоже запрещены, но у нас в роте их целые ящики, для защиты периметра.
Я бросил этот факт на чашу весов, чтобы уравновесить обвинения в адрес чарли. Мне всегда нравилась роль адвоката дьявола и вот вам пожалуйста, я в полном смысле слова защищал нашего врага.
- Да ты вообще за кого? - спросил высокий уоррент.
- Может, оно и нехорошо звучит, - сказал я, - но если ни одна из сторон не подписала соглашение, то, наверное, одна сторона не может обвинять другую в нарушении.
- Если другая сторона - куча ебаных гуков, то может, - прорычал высокий уоррент.
Мой оппонент привел интересный довод. А еще он был тяжелее меня на сорок фунтов.
- Ну, - сказал я, - можно взглянуть на дело и так.
- Да говна кусок все эти законы войны, так я думаю, - сказал Райкер. Я не видел его лица, но знал, что он улыбается.
- Согласен, - сказал высокий уоррент. - Война есть война, надо ее закончить и поехать домой.
- Может, скоро и поедем, - ответил Райкер. - Если мы прихлопнем АСВ до того, как они уйдут в Камбоджу, мы из них повышибем говно.
Райкер сделал паузу и наши хозяева одобрительно заворчали.
- А когда мы из них вышибем говно, думаю, они больше не захотят воевать и запросят мира. Захотят сдаться, пойти по домам.
- Подписываюсь, - сказал я.
Было одиннадцать-тридцать. Все устали и мы решили, что есть смысл отложить победу в войне до утра. Я поменял местами концы носилок, чтобы не лежать на пятне от куска мяса.
Лежа на спине, я вновь глядел на звезды. Такое уж занятие. Мои мысли понесли меня на другой конец мира, где Пэйшнс в это самое время должна была усаживать Джека за стол, для обеда. Когда я видел его последний раз, ему было четырнадцать месяцев и он только начал ходить, не слишком часто падая. Он любил такую игру: не делать то, чего от него хотела мама.
- Джек, пора есть, - говорила она, наверное.
- Нет, - он, должно быть, засмеялся и побежал в спальню.
- Джек, иди за стол.
Джек, хихикая, взбирался на нашу высокую кровать. Пэйшнс стояла в дверях, улыбаясь:
- Джек, сейчас же иди есть. Сейчас не время спать.
- Нет, - и он дерзко смеялся.
- Да. Вставай немедленно, - твердо сказала она.
- Вставай, - Райкер тряс меня за плечо.
- Что? - я открыл глаза, надо мной все еще стояли звезды. - Сколько времени?
Может, если намекнуть ему, сколько времени, он отстанет?
- Двенадцать. Мы летим на задание, прямо сейчас.
- На задание?
- Ага. Вставай, 'Сапог-6' ждет нас у вертолета через десять минут.
Мы добрались до машины и разбудили Ричера со стрелком. Через несколько минут тени от палаток заплясали в свете фар джипа, который остановился в пятидесяти футах от нас. В ярких лучах света двигались фигуры, а перед ними колебались туннели тьмы.
'Сапог-6' с двумя капитанами в кильватере подошел к нам.
- Кто из вас командир? - спросил он резко. Свет поблескивал в капельках пота на его шее.
- Я, - сказал Райкер.
'Сапог-6' сделал секундную паузу, разглядывая в полутьме нашивку с именем Райкера.
- Мистер Райкер, в моей группе есть капитан-авиатор [20].
- Так точно, сэр, - ответил Райкер.
- Я хочу, чтобы вы взяли его в кабину. Пусть получит немного налета этой ночью.
- Сэр, у нас приказ не позволять кому-либо не из нашей роты водить наши машины.
Сейчас ты ему объяснишь, Лен.
- Мистер Райкер, - голос 'Сапога-6' стал более гулким, - вы и ваш вертолет приданы мне. Вы в моем подчинении и я требую замены в экипаже на этот полет.
Пока он говорил, то придвинулся к Лену. Его мощная, мускулистая фигура резко контрастировала с райкеровской худобой.
- Я полагаю, что мистер... - он быстро скользнул взглядом по моей нашивке, - ...мистер Мейсон должен остаться здесь.
- Не думаю, что это правильно, сэр, - запротестовал Райкер. - Боб должен летать на этом задании со мной.
- Ладно, никаких проблем, - уступил 'Сапог-6'. - Пусть сидит сзади.
Компромисс! Я сижу сзади? Пехотный командир не может так нас тасовать. Райкер так ему и скажет.
- Ладно, - сказал Райкер недовольно. - Он будет сидеть сзади с вами и вашими помощниками.
- Я на этот раз не полечу. Только помощник, - ответил 'Сапог-6'. - Он будет использовать ваше радио [21].
Да и хрен с ним, подумал я. Всего-то один полет. Мне так казалось, пока мы не поднялись в воздух, и только тут до меня дошло, насколько все погано. Я отдал капитану свой шлем и теперь сидел на скамейке глухой и немой. Позади меня, в 'карманах' были Ричер и стрелок. У них были шлемы. Заставлю Ричера отдать его. Нет, нельзя, они должны услышать команду на открытие огня. Я чувствовал себя, как рыба, выброшенная из воды. Пассажир на собственном вертолете. И даже не могу общаться с кем-то на борту или на земле. Я сгорал от стыда и злости.
И вот так я сидел в темноте, чувствуя себя последним идиотом, а Райкер вел машину. В тусклом свете приборов было видно, что тупое говно, занявшее мое место, не прикасается к ручке.
Мы кружили по безлунному небу. Земля была более темной половиной вселенной, местом, где не светили звезды. Где-то внизу командир патруля говорил с капитаном. Потом капитан вызывал 'Сапога-6' и сообщал, что надумал командир патруля. И так далее. Мы кружили примерно час. Я всматривался в смутные, темные силуэты внизу и следил, не увижу ли трассы. Моими единственными спутниками были неумолчный вой турбины и рев ветра.
Я почувствовал, как вертолет проседает. Поглядел на высотомер, но он был подсвечен слишком тускло. Идем на посадку? Мое сердце заколотилось. Без управления в руках я чувствовал себя, как гусеница на шелковинке.
Мы продолжали снижение; мне говорили об этом давление на уши и ослабший вой турбины. В звездном свете были заметны едва-едва различимые контуры деревьев. Мы приближались. К чему?
Трассеры возникли внезапно и пронеслись мимо нас, как серия красных НЛО, которые куда-то очень торопились. Безмолвные, беспощадные, красивые. Для летчиков пули всегда бесшумны, пока не попадут. Сначала в темноте проскочила короткая строчка, а потом пошла длинная очередь. Машина пошатнулась и мы резко отвернули в сторону.
- Что происходит?! - крикнул я в вертолетном грохоте. Если бы меня и услышали, я не расслышал бы ответа.
Я высунулся из двери и глянул назад. Трассы остались за хвостом. Нас не видели, стреляли на звук. Огонь прекратился. Это было для меня уже слишком. Никогда в жизни я не чувствовал себя таким одиноким и уязвимым. И я вызвал подкрепления. Это означало, что я пообещал Богу бросить курить и никогда не ходить по бабам. И даже не буду дрочить. И даже поверю в Него, если только Он подарит мне жизнь.
'Хьюи' повернул туда, где были пулеметы.
- Ты мне не веришь! - закричал я. - Прошу тебя, Господи, черт тебя возьми, поверь мне, пожалуйста!
И пока я лежал ниц в ожидании знака, что Он меня услышал, в нас опять начали стрелять.
Ночью трассеры яркие. Они сверкают сильнее и кажутся ближе, чем днем. Меня дергало лишь от того факта, что я нахожусь в одном небе с трассой. Струя пуль шла почти в лоб, это означало, что целятся в нас. Если вы видите трассу сбоку, то она направлена куда-то еще. Райкер резко накренил машину, уходя с их дороги. Светящийся поток тщетно прошел по темноте позади нас и иссяк. Райкер продолжил разворот и направился обратно, на Чайную Плантацию.
Ну, все! Больше я сзади не летаю!
Когда мы коснулись земли, я выскочил наружу и рывком открыл левую дверь, за которой сидел капитан.
- Капитан, больше ты ни секунды не полетишь! - крикнул я, изумившись сам себе. Я не был настроен на дискуссию. Мы стояли рядом с заправочной емкостью и сзади на меня светили фары джипа. Капитан был напуган. Он посмотрел на меня, передал мне мой шлем и сказал:
- Не волнуйтесь. Мне хватит.
К тому времени, как мы дозаправились и взяли на борт других помощников 'Сапога-6' с их рациями, было уже почти три утра. Вся эта херня с штабным вертолетом тянулась куда дольше, чем ожидали мы с Райкером. И еще не закончилась. Теперь они хотели, чтобы мы вернулись к месту, где нас обстреляли и капитан мог навести огонь артиллерии.
Я летел высоко, а капитан разговаривал со взводом, попавшим в ловушку. Пока я, в роли заднего пилота, пребывал на грани паники, мы засекли позицию пулемета, принадлежащего силам АСВ, прижавшим 'сапог' к земле. В районе шло несколько стычек и следующие три часа мы работали, как ретранслятор для 'Сапога-6' и как артиллерийские корректировщики. Взвод не разбили.
Наутро Господь сказал: 'Да будет свет, а еще пусть Боб и Лен отправятся домой и выпьют кофе'. С рассветом азарт пропал и я внезапно почувствовал себя истерзанным. До меня добиралась постоянная, неумолимая сонливость, характерная для этого времени суток. Я сделал фантастический заход на Чайную Плантацию и дал козла на посадке. Глядя на мои усилия, Райкер хихикал, как пьяный. Я тоже начал смеяться. Но это не был веселый смех, скорее, какие-то всхлипы с улыбкой. Пока мы сидели в кабине, капитан дотащил свои рации до джипа. Потом обернулся и провел по горлу, потому что двигатель 'Хьюи' еще крутился на рабочих оборотах. Капитанский жест показался мне невероятно смешным, и я уже нажал кнопку, чтобы сказать об этом Райкеру, но тот меня опередил:
- Видал, Боб? Парень зарезаться хочет! - о-о, вот уж выдал, так выдал. Мы истерически захохотали и смеялись до тех пор, пока все не заболело.
Ричер подошел со стороны двери Лена и пожал плечами.
- Что случилось? - спросил он.
Я утер слезы и заглушил 'Хьюи'.
Пора найти немного кофе. Ричер остался, чтобы осмотреть вертолет. У него то ли нервы были из стали, то ли мозги из заварного крема, но в ходе последнего полета он заснул. А теперь энергично сновал по всей машине, осматривая каждую заклепку. Это было вдохновляющее зрелище. Следить, чтобы 'Хьюи' работал нормально - дело монотонное и Ричер выполнял его без единой жалобы.
- Любишь этот вертолет, а, Ричер? - спросил я.
- Да, сэр. А еще не люблю летать над всякими ебучими джунглями на вертолете, который может упасть.
Мы уселись за стол, сделанный из снарядных ящиков. Я ел какой-то консервированный омлет, и тут к нам присоединился капитан с крылышками.
- Вы устали, наверное, парни, - он с изумлением смотрел на наши, должно быть, изможденные лица. - Я пытался добыть вертолет вам на замену. Никак.
Он сделал паузу, чтобы закурить сигарету.
- Туда нужно будет перебросить кучу солдат, - он махнул рукой на юг. - Похоже, мы разворошили гнездо. Стычек все больше. В общем, в вашем батальоне мне сказали, что нам повезло уже потому что вы есть. Все остальные вертолеты заняты на переброске.
- Никаких проблем, - ответил Райкер. - После завтрака и кофе мы будем готовы.
- Это хорошо, потому что вы будете нужны нам целый день.
Я застонал. Я застонал бы громче, если бы знал, что Реслер был на земле с патрулем, попавшим в ловушку. Он был сбит, когда пытался доставить им припасы и провел всю ночь, лежа за пулеметом с 'сапогами'. Но я узнал об этом, лишь когда вернулся к Священникам.
Мы летали в одиночку по долине между Плейми и массивом, доставляя небольшие патрули в новые места. Мы вымотались настолько, что осторожность, мастерство и даже страх оставили нас, пока мы грохались на свежие зоны, в одиночестве и без прикрытия. После завтрака я чувствовал себя неплохо, но к десяти утра опять начал делать 'прангинг'. И Лен тоже. Неофициальный термин, который мы выучили в школе, описывающий и звук, и то, как расходятся полозья при очень жесткой посадке [22]. Такой, за которой следует неприятный взгляд инструктора. Или увольнение с работы. Я терял способность сосредоточиться. Я выполнял заход на ровное место и потом просто тупо сидел, пока земля не била по полозьям. Этот удар взбадривал меня настолько, что я мог сделать более-менее нормальный взлет. Но когда полет длился больше десяти минут, я вновь начинал угасать. Мы менялись с Леном каждые полчаса. Оба гнили на глазах.
В полдень исполнились двадцать четыре часа с того момента, как мы покинули зону Гольф. Казалось, прошел месяц. Почти двадцать из этих двадцати четырех часов мы провели в воздухе. Ничего удивительного, что при 'прангингах' мы хихикали. Усталость вызывала помешательство.
Мы летали весь остаток дня и начало ночи. Я не помню дозаправок. Я не помню посадок. Я не помню, кого и куда мы доставляли. Я не записывал число вылетов или что-то еще, что было положено делать. Потом нам говорили комплименты насчет того, как хладнокровно мы вели себя под огнем. Я не помню даже этого огня.
Человек 'Сапога-6' вызвал нас и сказал, что на сегодня все. Мы добрались до Чайной Плантации в десять вечера.
Я заснул на носилках даст-оффа безо всяких ночных разговоров.
В шесть утра мы вновь были в воздухе, выполняя задачи нашего неистового командира, все ВВС которого состояли из нашего 'Хьюи' и нас.
Утро для полетов было чудесное. Пока Райкер вел вертолет, я выпил кофе из крышечки фляги. Кофе и прохладный воздух освежили мой разум. После ночи на носилках я чувствовал себя куда лучше.
День был ярким. Над холмами, поросшими кустарником, и долинами со слоновой травой сверкала глубокая синева неба. Внизу, на пологом склоне одного невысокого холма снятый дерн обнажил рыжую землю в форме, напоминавшей рисунок остроконечной хижины - знак для летчиков, показывающий направление на деревню монтаньяров [23], затерянную в джунглях всего в нескольких милях от нас.
Пока мы пролетали над деревней, я потягивал кофе. Деревня была построена обычно: в ее середине стояла хижина по крайней мере вчетверо выше остальных. Наверное, хижина вождя. Параллельно ряду хижин шел еще один ряд маленьких кубических строений, поднятых над землей на четырех сваях. Каждое из них было строго напротив хижины. Я видел эти деревни по всему массиву, в джунглях и предгорьях. Они выглядели мирно, казалось, что они устранены от всех дел.
Мы приземлились на холме и получили задачу. Вся та же рутина, что и вчера. Капитан на холме сказал нам:
- Перебросить людей по координатам в этом списке в новые координаты, - и передал мне лист бумаги. - Смотрите в оба. Мы затягиваем сеть, гуки могут задергаться.
Когда он сказал слово 'гуки', я увидел, что дебил-переводчик широко улыбается. По дороге из палатки я спросил:
- Ну как дела с утра пораньше?
- Да, - кивнул он.
Райкер и я злились из-за того, что надо опять летать в одиночку. Где вся остальная наша рота? Почему нас до сих пор не сменят? Сна в эту ночь было недостаточно. Мы оба 'плыли' и опять начали бить 'Хьюи'. К полудню мы доставили все отделения куда надо и вернулись на холм - пообедать и получить новое задание. Заходя на посадку, я заметил, что паренек сдался и переставил палатку в другое место. Я заглушил двигатель, лопасти еще вращались, но тут посыльный выскочил из палатки и подбежал к нам:
- Взлетайте. В пяти километрах отсюда джип подорвался на мине.
Ричер, только что открывший кожух турбины для какой-то проверки, захлопнул его с грохотом, мы четверо вскочили в вертолет и я запустился. Когда машина уже приподнялась на полозьях, к нам вскочил медик.
Пока мы мчались над верхушками на 120 узлах, медик доложил ситуацию по микрофону Ричера:
- В джипе было шесть человек из артиллерийской бригады. Двое на передних сиденьях живы. Остальные четверо либо ранены, либо убиты. У них есть рация, так что они могут говорить с нами.
Я увидел дым, поднимающийся в месте, соответствующем координатам, которые медик написал у себя на ладони шариковой ручкой.
- Вот они, - сказал я.
Мы приземлились перед джипом, или перед тем, что от него осталось. Он был скручен, как поломанная детская игрушка. Края смятого и разорванного металла дымились. Джип был уничтожен снарядом гаубицы, закопанным на дороге и подорванным дистанционно. Садиться перед ним было глупо, там могли оказаться и другие мины. Это был один из тех случаев, когда мы доверили людям на земле выбрать место посадки. К моей двери подбежал сержант. По выносному микрофону он сообщил, что двое парней сзади еще живы.
- Мертвых берем? - его глаза были широко открыты.
Мы кивнули. Они начали погрузку. Двое раненых были без сознания, изорванные, окровавленные, серые.
Одному из убитых оторвало ногу со штаниной. Остального трупа я пока не видел.
Неожиданно меня охватил какой-то журналистский инстинкт и, пока несли раненых, я сделал несколько быстрых снимков. Я сфотографировал 'сапога', несущего оторванную ногу, и вдруг до меня дошло, чем я занимаюсь. Я остановился. Это выглядело, как самое страшное нарушение личной тайны. Больше я никогда не снимал раненых или мертвых.
Извернувшись в своем кресле, я наблюдал за погрузкой, давая Ричеру указания по переговорному устройству. Человек, потерявший ногу, потерял еще и яйца. Сейчас он лежал голый в грузовой кабине, разлохмаченный обрубок его ноги торчал из двери. К расщепленному обломку кости прилип ком земли. Я отвел взгляд от его паха, потом все же глянул. От мошонки остался лишь лоскут кожи. Райкера, похоже, мутило. Как выглядел я сам, не знаю. Я сказал Ричеру, чтобы тот отодвинулся от двери - мог выпасть. 'Сапоги' в спешке бросили ботинок с ногой внутри в грузовую кабину. С верха разорванного шерстяного носка капала кровь. Медик запихнул ногу под сиденье.
Обернувшись, я увидел растерянного рядового, идущего сквозь клубы дыма. Он нес за волосы голову какого-то своего знакомого.
- Голова? Голову берем? - спросил я Райкера.
Парень посмотрел на нас и Райкер кивнул. Голову бросили внутрь вместе с остальными частями. Медик, не глядя, отправил окровавленную голову под сиденье, пнув каблуком по носу.
- Тело никак не найдем! Может, не будем задерживаться? Головы не хватит? - прокричал 'сапог'.
- Хватит. Более чем! Взлетаем! - ответил Райкер.
Я летел к Плейку так быстро, как только мог лететь 'Хьюи'. Ричер сообщил мне из 'кармана', что Одноногий скользит к краю пола. Я ответил, чтобы он сказал медику. Медик поставил ногу на кровавый пах Одноногого. Так он скользить перестал, но клочья кожи на обрубке заполоскались на ветру, разбрызгивая кровь наружу и на Ричера, сидевшего за пулеметом.
'Сапог' плакал. Один из раненых, его друг, только что умер. Второй был едва жив. Я хотел разогнаться до тысячи миль в час.
Райкер радировал на землю и нам дали посадку в лагере Холлоуэй без промедления. Мы вихрем пронеслись мимо вышки и приземлились на красном кресте рядом с недавно поставленной госпитальной палаткой. К нам бросились санитары с носилками.
Я увидел, что недавно у них было немало работы. Рядом с госпитальной палаткой лежала куча трупов американцев.
Умер второй раненый.
Мы проиграли гонку.
Техника санитаров состояла в том, чтобы скрестить трупу руки а потом, с переворотом, стряхнуть его с пола кабины на ожидающие носилки. Я глядел, как двое специалистов выгружали Одноногого. Они бросили его на гротескную кучу брезента. Солнце сверкнуло на его золотом браслете. Специалисты смеялись. Не знаю, над чем. Может, они так привыкли к своей работе, что она казалась им смешной. А может, это был нервный смех. Но так или иначе, их беспечность стала для меня последней каплей. Я выскочил наружу и преградил им путь, прежде чем они добрались до палатки. Я остановил их на месте и орал, орал, орал.
- Ладно. Рота Первого из Седьмого [1-й Батальон, 7-й Кавалерийский полк, часть 1-й Кавалерийской дивизии] попала в окружение здесь, - в нашей штабной палатке Шейкер показал на большой карте точку между рекой Иадранг и массивом Чупонг. - Чарли прижали их полностью. 'Сапоги' сообщают, что чарли не могут взять их позиции штурмом, но у них есть тяжелораненые, которых надо вытащить.
Шейкер сделал паузу, сверяясь со своими записями.
- Я собираюсь взять пять машин. Луны не будет и темнота нас прикроет.
И он опять сделал паузу, чтобы затянуться сигаретой. Курил он еще больше, чем я. Когда он прикуривал одну сигарету от другой, то казалось, что он нервничает, но вряд ли это было так. Думаю, дело было в том, что он был единственным чернокожим командиром взвода в нашем батальоне. Пыхнув сигаретой еще раз, Шейкер принялся зачитывать имена пилотов и номера машин. Я слушал его не слишком внимательно, поскольку знал, что проведу с Райкером эту ночь на земле, чтобы хоть немного отдохнуть. А потом услышал:
- ...и Райкер с Мейсоном, бортовой восемь-семь-девять.
- Что?! - вскричал Райкер, но Шейкер, похоже, не обратил внимания.
Он посмотрел на часы:
- Сейчас 1730. Поешьте чего-нибудь и будьте готовы к запуску в 2000, - он повернулся, чтобы уйти, но остановился. - Те, кто не полетит, остаются в расположении роты, в готовности.
Когда он ушел, толпа рассеялась и я услышал недовольные голоса. Похоже, в Плейку были неплохие бары.
Видимо, Райкер был рассержен не меньше моего. Судя по всему, наш предыдущий доклад был гласом вопиющего в пустыне. Мы вернулись с нашего марафона с 'Сапогом-6' всего за два часа до этого. Шейкер знал, что сегодня у нас уже были восемь часов налета, и еще двадцать вчера. Он что, хочет нас убить?
- Нет, я не хочу вас убить, - я остановил Шейкера на тротуаре комплекса советников. - Мейсон, ты в части новенький, только что из летной школы, и я отвечаю за твою подготовку. Тебе нужен весь ночной налет, какой только можно получить.
- Но...
- Ты ведь этой ночью поспал немного, так?
- Да.
- Так что будь готов к 2000, - и он ушел прежде, чем я успел открыть рот. Я хотел сказать ему, как мне сейчас паршиво и как я вымотался. Но вместо этого я почувствовал гнев.
'Только из летной школы, да?' - думал я, направляясь в столовую. - 'Ночной налет, значит? Хочешь посмотреть, выдержу ли я? А вот и посмотрим!' Теперь у меня появилась цель, перевесившая желание жить.
АСВ позволила нам сесть без помех. Они даже подождали, пока борттехники и стрелки начнут грузить раненых. Как только они убедились, что мы на земле и заняты, то начали.
Что нас спасло, так это безлунная ночь. Сидя в кабине, я вообще не различал два 'Хьюи', стоявшие передо мной. Все наши бортовые огни были выключены. Единственным источником света была слабенькая красная подсветка приборов - до тех пор, пока чарли не начали стрелять. Спереди, от темной линии деревьев, понеслись ярко-красные трассы. Враги не видели нас, а потому без разбора поливали всю зону. 'Сапоги' рассыпались и открыли ответный огонь.
- 'Желтые', взлетаем! - крикнул Шейкер. И взлетел. Он не увидел, что его борттехник был снаружи, пытаясь добраться до очередного раненого. На несколько часов борттехнику пришлось стать 'сапогом'.
До крика Шейкера мы успели взять четверых. Две машины следом за нами взлетели пустыми.
Мы взлетели прямо в трассы. Солдаты АСВ стреляли на наш шум и попадали. С моей позиции выглядело все довольно скверно. Я был за управлением и на взлете быстро метнулся влево-вправо; мне казалось, что я и в самом деле могу увернуться от пуль. Пока я уворачивался, мир удалился от меня. Звук пропал. Мимо потоком пролетали красные шары. Как только я смутно увидел горизонт, то сделал резкий разворот влево. Красная смерть оставила меня и лизнула небо в поисках остальных.
Звук вернулся, и я услышал переговоры по радио. Попадания пришлись в четыре машины из пяти. Мы стали исключением. Поразительно, но никого из людей не задело.
В зоне еще оставались восемь раненых, за которыми надо было вернуться, плюс борттехник Шейкера.
Мы вернулись в Плейку и разгрузили раненых. По дороге Шейкер приказал двум экипажам присоединиться к нему, чтобы вернуться. Райкера и меня выбрали, чтобы попытать судьбу еще раз.
Часом позже, когда мы приближались к зоне, 'сапоги' сообщили Шейкеру, что она стала слишком горячей, а потому он решил приземлиться в двух милях от нее и подождать. Я помню, что был настолько накачан адреналином, что хотел вернуться, несмотря ни на что. Мне даже показалось, что Шейкер трусит.
Заглушив двигатели, мы оставались пристегнутыми в кабинах. Место нашей посадки покрывала чернильная темнота. Эта зона была отбита днем и считалась безопасной, но никто в такое не верил. Мы были начеку.
Теперь адреналин постепенно улетучивался. Я сидел в своем кресле, перед глазами у меня плыли мелкие белые пятнышки. Силы ушли. Неопределенный, темный мир, окружавший меня, смешивался с моими мрачными мыслями. Как-то это должно кончиться, думал я. Ясности мысли не было. Если ВК меня не угробят, я угроблю себя сам. Зачем Шейкер притащил нас в эту пустоту и держит? Райкер и я молчали.
Я услышал, как маленький вертолет-разведчик (Н-13) кружит над местом, где ждали окруженные люди. Разведчик из эскадрильи 1/9. Я представил себе его пилота, ощетинившегося револьверами 45-го калибра из вестернов, в ковбойских сапогах, с ухоженными усами и твердо посаженной челюстью. Сейчас он вперивается в темноту, пытаясь разглядеть признаки присутствия АСВ. Теоретически, он должен был лететь низко и медленно, чтобы ВК начали по нему стрелять. Потом - если останется жив - он мог передать координаты обнаруженного противника артиллерии или ганшипам. Четырнадцать из двадцати пилотов этой разведывательной части погибли меньше, чем за полгода [24].
Он кружил наверху, невидимый. АСВ не реагировала никак. Ему надоел такой пассивный поиск, и то ли он, то ли его борттехник начал обстреливать джунгли из ручного пулемета. Трассеры образовали красный язык пламени, выгнувшийся из ниоткуда. Это сработало. После нескольких очередей АСВ открыла по нему огонь. Из джунглей вырвались трассы, направляясь туда, где, по их мнению, он находился. Когда они начали стрелять, он прекратил. Они всего лишь выдали ему свое положение. Через несколько минут с какой-то близкой к нам позиции заухали минометы. Обстрел шел почти пять минут. Разведчик вернулся, чтобы посмотреть на результаты. Он опять начал стрелять по джунглям и пролетел еще ниже, чем в прошлый раз, но огня на себя не привлек. То ли пулемет был уничтожен, то ли враги поумнели. Нам предстояло выяснить, какой вариант правилен.
Шейкер послал своего стрелка в темноту, по строю машин, чтобы сообщить: полетим по одному. Запускаемся, ждем и слушаем эфир, пока он не выберется.
Мы ждали, пока Шейкер и следующий вертолет благополучно не добрались до места и не улетели. Мы были последними.
Заход на посадку оказался сверхъестественным, потому что я не включал огни. Здоровой посадочной фары и даже маленьких бортовых огней хватило бы, чтобы стать отличной мишенью. Пулемет, похоже, выбили, но 'сапоги' теперь говорили, что со стороны деревьев идет снайперский огонь. Я вел машину и решил идти до конца. Я связался по радио с 'сапогом', который пообещал зажечь фонарь, когда я подойду ближе. Выровнявшись примерно в нужном месте, я начал мягкое снижение в темноту. 'Сапог' вел меня по радио:
- Ага, теперь левее. Отлично идешь. Вот так и дальше. Чуть ниже. Наверное, надо немного вправо. Порядок, теперь ты должен видеть фонарь. Видишь?
- Вас понял.
Матовый свет армейского фонаря со специальным фильтром возник в реальности передо мной, превратив своего владельца в мишень.
Единственное пятнышко света в кромешной тьме сообщает вам не так уж и много. Вы можете быть и вверх ногами. Никаких других ориентиров не было и казалось, что огонек куда-то уплывает в темноте. Я перемещал взгляд, не глядя на фонарик постоянно. В такие моменты дезориентация - обычное дело. Я так до конца и не понял, как мне это удалось, но вертолет сел прямо перед фонариком; полозья мягко опустились на землю, прежде чем я осознал, что она близко. Судя по всему, на нашем заходе снайперы в нас не стреляли. Конечно, я узнал бы об этом, только если бы в нас попали, или если бы сообщили 'сапоги'.
Мы взяли оставшихся раненых - двоих на носилках и одного ходячего. Прежде, чем мы взлетели, парень с фонариком тоже запрыгнул на борт.
Взлетал я очень осторожно и обошел старую пулеметную позицию, сделав резкий разворот, как только мы миновали деревья. Топлива оставалось немного и 'Хьюи' был легким. Какое-то время я шел на небольшой высоте, разгоняясь, а потом взял ручку на себя, чтобы взмыть в ночное небо. Я включил наши бортовые огни, чтобы нас было видно с любой другой машины, и через 3000 футов и тридцать секунд мы увидели, как к нам всплывают трассеры пятидесятого калибра, большие, как бейсбольные мячи. Я выключил огни, и когда мы снова стали невидимыми, обстрел прекратился.
В ходе получасового полета назад в Плейку человек с фонариком не прекращал говорить.
- Мистер Райкер, - сказал стрелок, - этот парень, который к нам залез, психованный какой-то. Трещит без умолку, но не говорит в мой микрофон.
Райкер в свою очередь взялся за управление и я обернулся, чтобы посмотреть на паренька, сидевшего на скамейке рядом с ревущим потоком воздуха. Он делал размашистые жесты, но больше было ничего не разглядеть из-за темноты. Тени от его рук дирижировали каким-то персональным кошмаром. В общем, на борту трое раненых и один псих.
Мы разгрузили раненых в четыре утра, но парень остался с нами. Он не был ранен, по крайней мере, физически. Райкер подумал, что его стоит отвести в штабную палатку. Мы пошли туда, а он просто увязался за нами, бормоча бессмыслицу.
В штабной палатке мы сдали полетные записи и рапорт сержанту Бейли. Парень стоял в стороне, бормоча и бросая дикие взгляды в пустое пространство. Мы не пытались его остановить. С помощью Бейли выяснилось, что он не должен был с нами лететь, он должен был оставаться там, где мы его взяли. Бейли не стал вызывать его часть, а когда мы уходили, позвонил по полевому телефону в медицинскую палатку. Мы пошли искать свои палатки, а его голос затих вдали.
Кто-то разбудил меня в шесть утра и сказал, что я должен лететь. Я помню только, что я ввалился в штабную палатку и сказал: 'Я не могу сейчас летать. Я летал слишком много'.
Простая констатация факта. Повернувшись, я потащился прочь. За моей спиной чей-то голос сказал: 'Он не может летать. Он вернулся с Райкером всего два часа назад'.
И был момент наслаждения, когда я забрался под одеяло. Мой надувной матрас сдулся, но меня это не волновало. Я был достаточно в сознании, чтобы понимать: они все сейчас работают, а я завалюсь спать.
Встать меня заставили через три часа. Заставила не армия. Заставил Бог. Его метод был воплощением простоты. Просто раскалить палатку солнцем так, чтобы я выбрался. Почувствовав, что меня варят заживо, я скатился со сдутого матраса и прижался лицом к прохладной земле. Мои веки распухли так, что глаза не открывались и я весь вымок от пота. Терапия с прохладной землей не прошла. У земли, в частности, был омерзительный вкус. Хватит!
Я достал мешок, чтобы переодеться во что-нибудь чистое. Мешок лежал в этой сырой палатке три дня и пахло от него, как от корзины прачечной. Я достал комплект чистой формы, которая пахла, как грязная и переоделся, лежа на спине. Теперь ботинки. Я нашел их у стенки палатки. Палатка, как я заметил, была сконструирована с тем расчетом, чтобы удерживать влагу внутри; пока я шарил в поисках ботинок, моя рука стала мокрой. Я вновь попробовал открыть глаза, но солнце било сквозь ткань так, что выдержать было невозможно. Я завязал ботинки вслепую и через несколько минут вышел наружу, ковыляя, как франкенштейновский монстр. Я споткнулся о растяжку палатки и в ходе последующего падения глаза пришлось-таки открыть.
По расплывчатому обзору сквозь распухшие веки, я прикинул общий план лагеря настолько, чтобы понять, где сортир. Наверное, я бы нашел его и с закрытыми глазами, по запаху, но упасть туда не хотелось.
Сортиры Индюшачьей Фермы были неким подобием длинных каркасов скамеек, напоминавших лестницы. Каждый такой давал примерно четыре места, с соответствующим количеством спиленных бочек из-под масла. Особое изящество сортиров Кавалерии заключалось в том, что никаких стенок там не предполагалось. В смысле, настоящие мужики без проблем могут сидеть в центре бурлящего лагеря и срать. Никто не будет смотреть, как ты вытираешь себе жопу.
Я проглотил чашку кофе в штабной палатке и поплелся к другой палатке, самодельной, которую ребята воздвигли, пока нас с Райкером не было. Ее называли Большой Верхушкой. В целом, она представляла собой гигантский кусок брезента, натянутый на два толстых двадцатифутовых шеста. По сравнению с той палаткой, из которой я выбрался, в ней было прохладно и гулял ветерок.
Постепенно отходя от состояния зомби, я припомнил, чем мы занимались несколько последних дней. Вчера мы с Райкером налетали одиннадцать часов, днем раньше десять, а еще днем раньше двадцать! Уйма времени в вертолете. Ничего удивительного, что я себя так дерьмово чувствовал. Новый мировой рекорд. Это уж точно. Домой меня проводят, как героя. Наверняка.
Когда я смог нормально думать, то сообразил, что у меня сегодня выходной и я могу съездить в город.
Я вернулся в штабную палатку, чтобы выяснить все детали. Там не было ни капитана Оуэнса, ни мистера Уайта, штабных офицеров.
- Оуэнс и Уайт на задании? - шутливо спросил я сержанта Бейли. Тот всегда был в штабе, потому что делал почти всю работу.
- Никак нет, сэр, они в комплексе.
В свое время Бейли был полковником. Когда он не вышел в бригадные генералы, то попал под сокращение (есть у армии такой способ контролировать численность популяции офицеров запаса). Но он решил остаться служить на сержантской должности и говорил уоррентам 'сэр' с особым выражением.
- Спят в комплексе?
- Так точно, сэр. Ночь им выдалась суровая, до 0400.
- Я их не видел, когда вернулся.
- Они на своих квартирах стояли по тревоге, - Бейли верил этому ничуть не больше моего.
Это было мое первое прозрение на Индюшачьей Ферме. Я сунул нос в дела наших кабинетных героев, потому что они меня бесили [25]. Хотелось, чтобы они летали так же, как и мы. Усталость и это дополнительное раздражение начали вгонять меня в депрессию.
Райкер, сообразивший насчет опасностей позднего сна, проснулся до рассвета и передислоцировался на раскладушку в комплексе, где жил один старший офицер, который с утра был на задании. Я чисто случайно столкнулся с ним в столовой комплекса. За еще одной чашкой кофе мы построили план нашей поездки в город.
Прокатились в грузовике, скакавшем на ухабах пыльной дороги в деревню.
В окрестностях Плейку по обеим сторонам дороги виднелись жестяные стены хижин, недавно построенных беженцами, совсем как в Анкхе. День ото дня своей командировки в каждом городе и деревне я видел все больше таких трущоб мгновенного изготовления.
Близ центра городка мы выскочили из грузовика и увидели, что мы - единственные американцы в округе. Мы были в противофазе с обычной вечерней толпой.
На немощеной полоске рыжей земли между улицей и тротуаром мужчины делали обувь из старых автомобильных покрышек, а женщины продавали плоды их труда. Женщины-монтаньярки, присев на корточках среди своих корзин, терпеливо ждали, пока их мужчины закончат покупки.
Мы с Райкером шли по узкому тротуару, удивленно глядя на все вокруг. Мы улыбались всем и нам улыбались в ответ. Но даже сквозь улыбки ощущался страх. Я подумал, что французам, японцам, и Бог знает каким еще нашим предшественникам Плейку казался точно таким же. Похоже, улыбки были оружием самозащиты. Да и наши, наверное, то же. Заметной разницы между теми, кто сейчас сновал вокруг нас и теми, кто пытался каждый день нас убить, не было. Считать их одними и теми же людьми - это не паранойя.
Напуганные улыбки на улице привели нас вовнутрь, к более уверенным улыбкам владельцев ресторанов, хозяев магазинов и проституток. Чем увереннее они улыбались, тем толще становился их кошелек.
Мы прошли в прохладу бара-ресторана и заказали себе по пиву и стейку. Я всегда заказывал стейк по нью-йоркски; так мясо буйвола становилось вкуснее. Нам принесли два тонких куска отлично приготовленного мяса, картошку по-французски и хлеб с хрустящей корочкой, поданный с консервированным маслом из Австралии. Пир, достойный короля. А может, даже и пары вертолетчиков, отдыхающих после трех дней непрерывных полетов. Мы были единственными, кто ел. Если не считать трех-четырех южновьетнамских солдат, пивших в баре, мы здесь были единственными мужчинами.
Однако, было и несколько женщин. Мы обнаружили себя окруженными за столиком. Ах, опять побыть центром женского внимания.
В них не было такой смелости отчаяния, как у женщин Анкхе. Никто не хватал меня за промежность. Были они, насколько я помню, очаровательны. Красное лицо Райкера стало еще красней, когда одна из девушек начала обслуживать его по полной программе: подливала пива, принесла еще хлеба с маслом и тому подобные мелочи. Она, как говорится, на Райкера запала.
Мы говорили про войну, паршивый ротный лагерь, полеты, еду, но разговор становился затруднительным. Ангел-преследователь Райкера то появлялся, то исчезал из его поля зрения. Через несколько минут я увидел, что меня игнорируют.
Мне не оставалось ничего другого, кроме как завязать разговор с девушкой, сидевшей рядом со мной. Райкер со своей новой подругой вскоре ушли по лестнице в другом конце бара.
Темноглазая леди улыбалась мне, разговаривала, и у меня вылетело из головы все - и война, и мои обещания. Это было волшебство: она почти не знала английский, но я все равно ее понимал. Не было сомнений в том, что она действительно меня любит. То, что ее радость стала моей, было очевидно. Мы неизбежно должны были пройти по той лестнице. Все мои обещания Пэйшнс, оставшейся дома и Богу в кабине 'Хьюи' оказались забыты.
Мы с Райкером не могли сказать об этом баре решительно ничего плохого и местечко стало весьма популярным в нашей роте. Спустя некоторое время мой приятель Реслер попал в такую любовную пучину с одной из леди, что пропустил начало комендантского часа. Возвращаться было поздно и он провел всю ночь внутри, внизу, запертый со своей настоящей любовью и еще двадцатью девушками. Его рассказы об этой ночи стали легендарными.
На следующий день мы, как обычно, занялись делом. Меня назначили к Лизу, который собирался преподать мне один из своих важных уроков.
Мы должны были вылететь на одиночном вертолете, чтобы доставить груз фугасных реактивных снарядов из Плейку в один из лагерей спецназа милях в тридцати к югу. Снаряды, весом в 2500 фунтов, были теми же, которыми стреляли наши ганшипы. Мы часто размещали ящики с ними неподалеку от мест боев, чтобы не терять время на полеты туда-сюда.
Вертолет Ричера загрузили еще до запуска. Мы стояли на бетонной площадке рядом с металлической взлетной полосой, напротив сортира Индюшачьей Фермы. Машину так набили реактивными снарядами, что Ричеру со стрелком пришлось выбраться из 'карманов' и на них едва хватило места. Я засомневался, что такой груз можно поднять в воздух, но Лиз заверил меня, что это дело верное.
Как и обычно в ходе своих уроков, Лиз отдал мне управление. Мне такое нравилось.
- Поехали, - приказал он.
Завизжал стартер, раздался знакомый вой турбины и лопасти слились в диск у нас над головой.
Когда все приборы показывали норму, я медленно поднял общий шаг, чтобы вывести 'Хьюи' в висение. Без толку. Я дал полный газ, но 'Хьюи', содрогаясь, стоял на месте. Мы поднимали настоящий ураган, но не сдвинулись ни на дюйм.
- Придется тебе взлетать по-самолетному, - сказал Лиз.
Если вертолет при таком перегрузе не может зависнуть, то можно облегчить шасси, подняв общий шаг и повести его вперед ручкой управления, так что он заскользит по земле на своих полозьях. И если машина будет скользить достаточно долго, то взлетит, как самолет, даже не имея возможности висеть.
Это не слишком грациозно. Я со скрежетом тащился по взлетной полосе, чтобы занять место для взлета. Шум полозьев, визжащих по стальному покрытию, отдавался во всем вертолете.
Я запросил взлет по радио и добрался до конца полосы. Толчки на стыках панелей раскачивали машину взад-вперед. Мы проехали футов сто в темпе медленного шага.
Надо было разогнаться настолько, чтобы винт начал вращаться в невозмущенном воздухе, а не в вихрях, поднятых им самим. Когда винт переходит в чистый воздух, то неожиданно дает резкий прирост в подъемной силе.
А потому я загремел по полосе, пытаясь разогнать зверюгу до нужной скорости. Казалось, что 'Хьюи' сейчас развалится от этого грохота и тряски, но Лиз лишь уверенно улыбнулся с левого кресла:
- Никаких проблем.
Когда до конца осталась примерно треть полосы, перегруженный, измученный 'Хьюи' все же набрал взлетную скорость и с трудом поднялся в воздух. Ричер, сидя сзади, следил за своей малышкой.
Мы хотели подняться на 3000 футов, но в ходе тридцатимильного полета я ни разу не набрал больше половины этой высоты. В ходе этого ковыляния до меня дошло, что с таким весом посадка на авторотации получится куда грубее, чем хотелось бы, если везешь больше тонны бризантной взрывчатки.
Единственный фактор, который по ходу дела действительно улучшался - мы жгли массу топлива. Когда в месте нашего назначения придется садиться с пробегом, машина станет легче.
В лагере, куда мы летели, командир доверил подбор площадки сержанту, специально обученному всяким авиационным вопросам. Однако, сержанта на месте не оказалось и его задачу препоручили помощнику, который своего дела не знал, хотя и казалось, что знает.
Мы проделали долгий, очень плавный заход на лагерь.
Я увидел помощника. Он поднял руки вверх, указывая на травяную полосу у ближнего край лагеря. Похоже, что точка, которую он обозначал, была как раз снаружи заграждения из концертины, шедшего по периметру и близ деревьев. Места для посадки там хватало, а потому я не засомневался в его инструкциях.
По мере того, как мы приближались и летели все ниже и медленнее, я добавлял мощности. Нам понадобится все, что есть, только лишь чтобы создать воздушную подушку.
Я пересек небольшую стену деревьев, окаймлявшую лагерь и сбросил скорость. От травы за заграждением меня отделяли шесть футов, и тут в шлемофонах раздался панический голос:
- Не садитесь здесь! - закричали мне. - Это минное поле!
- Минное поле! - такая новость даже на Лиза произвела впечатление.
И если на Лиза это произвело впечатление, то сам я просто окаменел. 'Хьюи' неумолимо проседал к земле. Я был слишком низко, чтобы продолжить посадку, перелетев заграждение. Я поднял шаг до подмышки и ждал шума. 'Хьюи', благослови его Господь, в каких-то дюймах от земли перешел в висение с дикой тряской и душераздирающим визгом двигателя. У меня в ушах ревел сигнал предупреждения о низких оборотах винта. Несколько жутких секунд мне казалось, что висение мы не выдержим. Двигатель захлебывался от напряжения. Я должен был либо уменьшить шаг, либо потерять все, а потому я уменьшил его, чтобы машина опустилась еще ниже, а у турбины появился шанс раскрутиться немножко больше. Когда полозья почти касались травы, сигнал замолчал и обороты медленно пришли в норму. Когда они стабилизировались окончательно, я медленно подтащил машину дюймов на шесть выше минного поля.
Неуставные доработки Ричера спасли нас, но проблему не решили. Впереди перед нами было четырехфутовое заграждение, слишком высокое, чтобы перелететь. Путь назад преграждали деревья.
- По крайней мере, мы не касаемся земли, - сказал Лиз.
С моей же точки зрения мы были двумя с половиной тысячами фунтов бризантной взрывчатки, которые изо всех сил пытались не соприкоснуться с бризантной взрывчаткой под нами.
В принципе, мы могли так и висеть до того момента, пока не станем легче, но на краю лагеря нас могли и обстрелять. И потом, никто из нас не знал, сколько продержится 'Хьюи', даже 'Хьюи' Ричера, молотя на таком режиме. Сбросить груз мы тоже не могли.
Я добавил шагу и 'Хьюи' поднялся еще на фут, но стоило ему настолько выйти из воздушной подушки, как двигатель начал сдавать и машина опять просела к земле. Я попробовал так сделать несколько раз и обнаружил, что пока она снижается, из двигателя можно выжать еще несколько оборотов. Таким образом, как я понял, можно было использовать маленький довесок мощности, полученный на пути вниз, чтобы при следующей попытке забраться чуть-чуть выше. Я повторял этот маневр снова и снова и каждый раз оказывался на несколько большей высоте.
Этот прием, плюс то, что мы становились легче, тратя топливо, наконец, позволил нам поднять полозья на высоту заграждения. Но когда я попытался пересечь его, оказавшись в верхней точке, 'Хьюи' просел слишком быстро. Двинувшись вперед, я потерял воздушную подушку.
И что дальше? Я сказал Ричеру, чтобы тот осмотрел местность с тыла. Он сообщил, что футах в пятидесяти позади нас стоит еще один ряд концертины. Я его даже не заметил. Я надеялся, что немного сдав назад, получу пространство для разбега, чтобы преодолеть препятствие. И я сдал назад так далеко, как мне позволил Ричер и попытался это сделать. Не вышло. Я был примерно в футе от успеха, но мне пришлось резко сбросить скорость, иначе я запутался бы в проволоке. Я отошел назад, чтобы возобновить низкое висение над минами.
- Попробуй дать правую ногу, - сказал Лиз.
Превосходно. Вот поэтому Лиз и выжил на двух своих войнах - он знал свои машины. Педали управляют рулевым, хвостовым винтом. Повернуться вправо, вместе с реактивным моментом, значит дать дополнительную мощность несущему винту.
И я вновь сдал назад. Но не помчался прямо вперед, а завис параллельно заграждению в нескольких футах, а потом сделал в его сторону резкий правый разворот. Получилось! Это и была лишняя добавка, которой не хватало, чтобы вырваться из ловушки.
Вращаясь, я пролетел над заграждением и боком приземлился на той стороне. Весь пропитанный потом, я чувствовал себя так, будто перелетел Атлантику, крутя винт своими руками.
- Неплохо, - сказал Лиз после посадки. - Надеюсь, это преподало тебе урок.
Его голос был спокоен.
- Урок? - еле выдавил я. - Какой урок?
- Никогда не доверяй 'сапогу', - ответил он.
Этим вечером на Индюшачьей Ферме увольнения в деревню запретили. Кто-то опять начал воровать из комплекса советников. Жаловались на пропажу холодильника.
Проведя первую ночь в этой жалкой палатке, я переехал в Большую Верхушку, где смастерил в углу нечто вроде койки - скорее, нары - чтобы спать. Я использовал доски старых снарядных ящиков. Наверх водрузил свой дырявый надувной матрас. Еще несколько ребят поступили так же; эта палатка была суше и прохладней чем те, что были у нас.
Итак, в город было нельзя и мы сидели за большим деревянным столом в Верхушке, играя в шахматы и слушая радио. Радио мы слушали ханойское, там крутили лучшую музыку. Каждый вечер передавались новости, их читала Ханойская Ханна. То есть, их читала не одна женщина, но мы звали их одинаково. Нам хотелось верить, что это еще одна Токийская Роза [26].
Впервые за три месяца Ханна упомянула нашу часть. Она сказала, что как это ни печально, но этих бедных мальчиков в полночь обстреляют из минометов.
Мы переглянулись и засмеялись. Херня, хе-хе-хе.
- Слушайте, а я все равно собирался выкопать ячейку. А вы?
Через какие-то минуты после ее объявления копание ячеек стало весьма популярным времяпрепровождением. Земля так и летела. Запреты копать что либо, чтобы не нарушить дерн, игнорировались. Люди в лагере Холлоуэй спали за стенами из мешков с песком и у них были бункеры, куда можно было нырнуть, если начнется минометный огонь. Расположившись на их, так сказать, переднем дворе, мы вдруг почувствовали себя очень уязвимыми.
Рыжая земля была такой сухой и твердой, что к полночи ячейки не были даже по пояс глубиной. Когда предсказанный час наступил и ничего не произошло, копание замедлилось. Я выкопал свою рядом с концом койки, она была одной из самых глубоких.
И обстрел начался, но пришелся не по Индюшачьей Ферме, а по складу топлива на Чайной Плантации. Из всех мин, упавших туда, одна, самая зловредная, попала точно в палатку, где спала команда заправщиков. Погибли семь человек, включая троих рядовых из нашей роты. Мы успокаивали себя рассуждениями о том, что они ничего и понять не успели.
Утром, на постановке задачи, мы узнали, что французский владелец настоящей чайной плантации по соседству подал жалобу.
- На ВК? - спросил Коннорс из глубины толпы, образованной четырьмя десятками вертолетчиков, собравшихся в Верхушке.
- Нет, не на ВК. На нас, - ответил Уильямс. - Он говорит, что наше присутствие в такой близости от его фермы наносит ему ущерб. Он хочет, чтобы мы перенесли топливный склад и перевели куда-нибудь личный состав.
- И переведем? - спросил кто-то.
- Не знаю. Этим утром полковник к нему поехал.
- Невероятно! - сказал Коннорс. Уильямс замолчал, а Коннорс продолжал, - Мы тут за эту дебильную страну жизни отдаем, а эта сволочь французская якшается с ВК и не хочет, чтобы наша немытая армия стояла слишком близко от его чайных кустиков. Надо бы чисто случайно пройтись напалмом по хуесосу!
Уильямс сделал вид, что не слышит и продолжил постановку задачи, но многие из нас соглашались с Пэтом.
Как потом оказалось, напалмом мы не прошлись, но и склад переносить не стали. Кавалерия просто согласилась не приближаться к плантации. Нам запретили пролетать над этим местом, особенно на малой высоте.
'Самая длинная неделя началась солнечным воскресным утром на маленькой поляне, обозначенной, как 'зона высадки 'Рентген', у подножий холмов Чупонг. Разведка давно подозревала, что в массиве Чупонг скрывается крупная группировка коммунистов, поддерживаемая с камбоджийской стороны границы. Считалось, что в зоне 'Рентген' вполне вероятно обнаружить противника. Так оно и оказалось'. Я прочитал об этом в 'Тайм' через неделю после истории с чайной плантацией.
Результатами почти двух недель поисков стали сотни убитых солдат АСВ и очень хорошие данные о том, где находятся главные силы трех их полков. 14 ноября наш батальон перебросил 1-й батальон 7-го кавалерийского полка (старое соединение Кастера) в зону 'Рентген', где предполагалось установить контакт с противником. Наша соседняя рота, Змеи, выполнили утром первый штурм и встретили совсем незначительное сопротивление. Однако к середине дня две роты 7-го полка оказались в окружении и понесли тяжелые потери. Нашу роту назначили в поддержку Змей, чтобы перебрасывать подкрепления.
Мы брали солдат на Чайной Плантации, по восемь на 'Хьюи'. Было несложно сказать, куда мы направляемся. Еще за пятнадцать миль был поднимающийся дым: артиллерия, В-52 и ганшипы работали по периметру зоны, чтобы не дать смять оборону. Когда мы летели над джунглями и полями слоновой травы, я не мог отделаться от ощущения, что все это происходит в кино. 'Хьюи' мягко поднимались и опускались; перспектива их строя прорисовывалась на фоне дыма на горизонте. Никто не говорил по радио. Мы лишь слышали сквозь помехи лихорадочные голоса, вызывающие авиационные и артиллерийские удары по периметру, а потом крики о том, что снаряды падают на позиции своих.
Зона 'Рентген' могла принять восемь вертолетов одновременно; именно так машины и были сгруппированы в воздухе. 'Белые' и 'Желтые' в первой группе, 'Оранжевые' и 'Красные' во второй. Мы с Лизом были Красным-2. По мере приближения к 'Рентгену' разрыв между группами увеличивался, чтобы первая успела сесть, высадить солдат и подняться в воздух.
На расстоянии в пять миль мы снизились до предельно малой. Теперь мы шли под снарядами, летящими к зоне высадки.
Впереди, в миле от нас первая группа начала заход на посадку и исчезла в дыму. Радио ожило: пилоты сообщали о том, откуда ведется огонь. Их слышали стрелки на всех вертолетах. Обычно такое помогало, но теперь, когда на земле были свои, они не могли отстреливаться. 'Желтые' и 'Белые' оставались на земле слишком долго. Артиллерия продолжала бить. Массив позади зоны высадки был полностью закрыт пеленой дыма. Мы продолжали заход. Машину вел Лиз. Я два или три раза проверил выдвижную бронепанель у двери и вновь проклял армию за то, что нам не выдали нагрудники. Держа руки и ноги близ управления, я наблюдал за тем, что происходит.
- Оранжевый-1, прервать посадку. Слишком плотный огонь, - вызвал нас наводчик зоны 'Рентген'. Звено 'Оранжевых' отвернуло и мы последовали за ним. Крики по радио не прекращались. Две машины в зоне сообщали, что сильно повреждены. Ну и неразбериха. 'Оранжевые' увели нас на широкий круг, за две мили до зоны, все еще на малой высоте. Теперь начали работать А-1Е, самолеты ВВС, обрушившие огонь на подступы к зоне; им помогала артиллерия и наши ганшипы. Я до сих пор не пойму, каким образом никто ни с кем не столкнулся. Наконец, мы услышали, что Желтый-1 объявляет взлет - и они появились из дыма с левой стороны зоны; им не хватало двух машин. Под сильным огнем им пришлось ждать, пока экипажи подбитых 'Хьюи' переберутся на другие машины. Один борттехник остался - он был убит. Один пилот был ранен.
Мы продолжали кружить пятнадцать минут. Я оглянулся на 'сапог', глядевших на все это. Они понятия не имели о том, что происходит, потому что у них не было гарнитур.
- Оранжевый-1, посадка, - вызвал нас наводчик. Судя по всему, атака 'живой волны' северовьетнамских солдат на зону прекратилась. - 'Оранжевый-1', все восемь машин в двух звеньях назначены на раненых.
Это означало, что у них есть группы раненых, которых надо взять в первую очередь.
- Вас понял. Красный-1, как поняли?
- Красный-1 понял.
Оранжевый-1 покинул круг и мы пошли за ним. А-1Е ушли, но наши ганшипы вернулись, чтобы прикрыть нас с флангов. Даже при таком количестве своих солдат на земле они могли точно бить ракетами и из пулеметов, а потому 'сапоги' позволили им это делать. Нашим же бортовым стрелкам стрелять было запрещено, пока они не увидят абсолютно четкую цель.
Мы пересекли опушку и вошли в дым. Два подбитых слика стояли в передней части зоны, их винты были неподвижны. Из-за них для нас восьмерых стало тесновато, но сойдет. 'Сапоги' выскочили еще до того, как полозья коснулись травы. Другие пехотинцы начали забрасывать в наши вертолеты раненых - кого с носилок, кого так. Огня не было. По крайней мере, направленного в нас. Пехота открыла прикрывающий огонь и стрельба пулеметов и сотен винтовок слилась в единый рев. Наводчик, скрытый где-то в деревьях, сообщил нам, что все погружены и мы можем взлетать. Оранжевый-1 ответил, что понял, и повел нас прочь. За пятьдесят ярдов от периметра некоторые машины начали получать попадания и мы разрешили стрелкам открыть огонь. Наш вертолет был абсолютно цел.
После того, как мы доставили раненых, нас с Лизом задержали: мы должны были доставить нескольких человек на артиллерийские позиции. Это разлучило нас с ротой на полчаса.
Мы летели, чтобы присоединиться к ним, когда увидели, как над зоной 'Рентген' сбили истребитель - поршневой А-1Е [27]. И это опять-таки было совсем, как в кино. Из корня крыла к хвосту вырвался оранжевый фонтан пламени, превращаясь в угольно-черный дым. Факел был больше фюзеляжа и почти сразу закрыл кабину. Пилот был либо убит, либо без сознания, он не катапультировался. Самолет с ревом устремился к земле с высоты в 3000 футов; все происходило не больше, чем в половине мили от Лиза и меня. Оставляя шлейф черного дыма, он врезался в джунгли под крутым углом, мгновенно взорвавшись. Разлетающиеся обломки, рвущиеся бомбы, неизрасходованные патроны повалили ближайшие деревья.
Я сделал ошибку: вызвал штаб и сообщил о катастрофе.
- Вас понял, Красный-2, оставайтесь на связи, - ответили мне.
- Э-э, Красный-2, 'Сапог-6' передал указания проследовать в место падения и осмотреть его.
Летать над тем местом, где сбили самолет ВВС мне хотелось не больше, чем продлить свою командировку. Лиз посоветовал пролететь на большой скорости и бросить быстрый взгляд. Я спикировал с высоты в 3000 футов, разогнавшись, чтобы быстро проскочить над костром, пылающим в джунглях.
Я сообщил в штаб, чтобы 'Сапогу-6' передали: никто не выпрыгнул из самолета до падения и от него остались лишь дымящие обломки, плюс рвущийся боекомплект.
- Э-э, вас понял, Красный-2, оставайтесь на связи.
Если от вас требуют оставаться на связи, это не к добру.
- Э-э, Красный-2, 'Сапог-6' передает, что понял. Но ВВС хотят, чтобы вы сели и осмотрели место на земле.
Лиз покачал головой.
- Штаб, не подтверждаю, - сказал я. - Зона горячая. Мы вернемся, чтобы сделать медленный облет и проверить еще раз, но мы знаем, что никого не осталось.
Лиз кивнул. Вам может показаться, что это уже было весьма недурно: я только что вызвался от имени всех нас четверых, чтобы вернуться в очень горячую зону и лишний раз убедиться в очевидном.
Недурно, но недостаточно. Представителю ВВС в нашем штабе понадобилось больше.
- Красный-2, ВВС требуют, чтобы вы приземлились и провели поиск уцелевших, - раздался голос в моем шлеме.
Я ответил, чтобы они оставались на связи, потому что как раз выполнял облет. Пока наш человек в штабе разговаривал с ВВС, Лиз, я, Ричер и нервный бывший 'сапог', ставший нашим стрелком, приблизились к месту падения. На этот раз я хотел действовать наверняка. Над деревьями, окружавшими новую поляну, я сбросил скорость миль до тридцати в час. Мы начали кружить над дымом и пламенем, когда услышали взрывы.
- Взял, - сказал Лиз, до этого не прикасавшийся к управлению. Он резко опустил нос 'Хьюи', чтобы набрать скорость.
- Наверное, просто оставшиеся боеприпасы в самолете. Но я хочу, чтобы разворот был быстрым, чисто на всякий случай, - и он выглянул в свое окно. - Этого парня кто-то сбил, и они до сих пор где-то здесь.
Лиз начал поворачивать влево, чтобы обойти дым по кругу. Он быстро набрал скорость, и когда мы вновь добрались до поляны, бросил вертолет в очень резкий левый разворот. Когда он накренил машину почти до 90 градусов, нас вдавило в кресла минимум двукратной перегрузкой. Я смотрел сквозь его боковое стекло вертикально вниз, прямо на обломки. Таким маневрам нас в летной школе не обучали. Первое впечатление было, что сейчас разорвется главная гайка и 'Хьюи' отделится от винта.
Вид, открывшийся нам, однако, был уникальным. И исчерпывающим. И мы летели так быстро, что в нас было сложно попасть.
С этой головокружительной позиции мы разглядели несколько металлических деталей, которые не расплавились и вспышки от рвущихся боеприпасов. Мы надеялись, что все его бомбы взорвались при ударе. Мы сообщили по радио, что пилот определенно погиб.
- Э-э, вас понял, Красный-2, оставайтесь на связи, - и мы начали нарезать круги на 2000 футов примерно в миле от этого места.
- Красный-2, говорит Священник-6, - теперь на связи был майор Уильямс. - Я только что поговорил с ВВС и согласился, что вы должны приземлиться и провести осмотр на месте.
Лиз, как командир экипажа, ответил:
- Священник-6, Красный-2. Мы уже подтвердили, что в месте падения нет никого, ни живых, ни мертвых. Мы уже рисковали больше, чем нужно, чтобы это выяснить.
Лизу следовало бы лучше знать о моментах, когда логика не работает.
- Это я буду решать, как вам рисковать, Красный-2. Приказываю проследовать к месту падения и приземлиться. Ваш экипаж высадится и осмотрит все на месте. Конец связи.
Наступило молчание. Я уверен, что Лиз думал, не послать ли его, куда подальше, но он должен был играть свою роль.
И он сыграл ее по всем правилам:
- Понял, выполняю.
И мы снова оказались над обломками, кружась в фирменном лизовском яйцервущем вираже. Левый борт 'Хьюи' действительно смотрел прямо вниз. После двух таких яростных кругов Лиз начал заход на посадку. Он решил не садиться прямо рядом с обломками - мы не смогли бы сесть достаточно далеко от огня и рвущихся боеприпасов. Прямо за местом падения была нормальная поляна, на которой стояло несколько отдельных 75-футовых деревьев. Ее явно не хватало, чтобы вместить 'Хьюи', но Лиз направился именно туда. Он собирался показать мне свой очередной трюк.
Он перешел в висение на высоте в сотню футов прямо над высокими деревьями и подвигался в стороны, выбирая правильное место, чтобы поиграть в газонокосилку. Он приказал Ричеру и стрелку высунуться наружу, чтобы следить за очень нежным рулевым винтом. Потом Лиз нашел то, что хотел, и вертолет начал снижаться на деревья.
Он идеально выбрал место. Хвостовая балка с крутящимся рулевым винтом попадала в чистый проем до самой земли. Несущему винту оставалось лишь срубить несколько ветвей в два дюйма толщиной - маневр, на который в летной школе даже не намекали. Когда винт ударил по первым ветвям, звук был, как от ружейной стрельбы.
Во все стороны полетели щепки. Верхушки деревьев уходили все выше от нас, а мы продолжали прорубаться вниз. Мы сели на землю среди кружащегося мусора, уйдя по жопу в плотную траву. Когда листья и ветки перестали летать вокруг нас, наступила тишина. Ничего не было сломано.
Ричер со стрелком схватили свои винтовки и выпрыгнули в травяное переплетение, помчавшись к обломкам, где еще продолжались взрывы. Шнуры от их летных шлемов тащились за ними.
Лиз и я сидели на дне вертикального туннеля, который он прорезал и нервно озирались по сторонам. Пока что сквозь шум 'Хьюи' лишь изредка прорывались хлопки все еще рвущихся патронов. Ричер и стрелок исчезли в гуще деревьев между нами и обломками.
Мы ждали.
'Ввумп! Ввумп! Ввумп!' Минометы! АСВ, где бы она не пряталась, выпустила по нам худшее, что было можно.
Мы были одни. Штаб не послал ганшип, чтобы сопровождать нас. Или хотя бы слик, чтобы присматривать за нами. Разрывы мин приближались. Мы с Лизом переглянулись. Его губы были плотно сжаты. Я подумал: так же ли это погано, как сажать планер? Мины тяжело рушились в плотную растительность, сотрясали воздух, пытаясь отыскать нас. Словно топал пьяный великан. Сильный удар рядом, потом еще один сбоку, потом позади - невидимый великан ковылял, желая растоптать нас. АСВ отлично умела стрелять из минометов, но нужно было время, чтобы пристреляться по новой цели, такой, как мы. Поскольку они не могли нас видеть, им приходилось переносить огонь взад-вперед, до тех пор, пока они нас не достанут.
И в тот момент, когда мой ужас был на пике, Ричер со стрелком наконец-то вырвались из зарослей, чтобы спасти нас из ловушки. Они запрыгнули на борт, бледные от страха. Лиз, так сказать, не давал 'Хьюи' расслабиться - он был готов сорваться с места в любую секунду. И как только два человека вскочили к нам, он это сделал.
Мы промчались обратно по туннелю, словно на скоростном лифте и 'Хьюи' наклонил нос, едва поравнявшись с верхушками деревьев. Как только хвост миновал последнее дерево, внизу разорвалась мина.
Ричер рассказал, что от пилота не осталось ни мельчайшего клочка и представитель ВВС наконец-то остался доволен. 'Я не просто в этом уверен. Я еще и послал четверых армейских придурков, чтобы они наглядно убедились, что Ваш муж погиб', - так я фантазировал на тему того, что он напишет вдове этого летчика.
Мы с Лизом встретились с нашей ротой для переброски очередного подкрепления, после того, как слетали на Индюшачью Ферму для дозаправки.
В зоне 'Рентген' было тихо. Мы доставили пехоту и забрали раненых. Я не мог поверить глазам, сколько трупов лежало рядом с госпитальной палаткой у взлетной полосы Холлоуэй. Уильямс сообщил по радио, что мы с Лизом и еще одна машина можем вернуться в лагерь и заглушить двигатели - мы не понадобимся для последней переброски. Я поглядел на кучу мертвецов и меня передернуло.
В нашем лагере сержант Бейли высунулся из штабной палатки и крикнул, что рота возвращается в Холлоуэй. Два пилоты были ранены.
Десять минут мы с Лизом валялись в Большой Верхушке, потягивая кофе и наслаждаясь каждым моментом спокойствия. Услышав крик Бейли, я заметил, как целый батальон приближается к нам с юга. Грохоту от него было, как от целой войны. Несложно было догадаться, каким образом ВК всегда знают, где мы.
За несколько миль батальон перестроился в колонну и линейка 'Хьюи' описала круг, заходя на посадку с запада. Мы с Лизом стояли с подветренной стороны и ощутили теплую, сладковатую волну сгоревшего керосина от турбин.
'Хьюи' выстроились в ряд. Они заглушали двигатели, пилоты выпрыгивали, таща свое снаряжение. Борттехники терпеливо ждали, чтобы зафиксировать лопасти и начать послеполетный осмотр. Группа пилотов приближалась, и мы услышали веселые крики и хохот, что было неожиданно после новости о раненых.
В Большой Верхушке стало ясно, почему они так радуются. Два раненых пилота, оба из другого взвода, прохаживались между них, ухмыляясь и смеясь вместе с остальными. Кровь из их ран засохла на лицах и в волосах.
Оба были ранены в голову во время последней переброски. Один получил пулю спереди, второй сбоку. Оба сжимали шлемы, указывая на дырки. Одному пуля попала в головку щитка на лобовой части шлема. Пуля разбила шлем и отскочила. У пилота кровоточила голова.
Вторая счастливая душа расхаживала, засунув пальцы в дырки по обеим сторонам шлема. С обеих сторон его головы засохла кровь. Это выглядело, как какой-то фокус. Из того, что мы видели, ясно следовало, что пуля должна была пройти ему сквозь голову. Мы хотели знать, что это за трюк.
- Я разобрался, когда мы возвращались, - сказал он. - В смысле, когда я перестал щупать дыры с каждой стороны головы и спросил Эрни, живой ли я.
Он был все еще бледен, но смеялся.
- Пуля попала, когда мы заходили на посадку в 'Рентген'. К счастью, пилотировал Эрни. Будто бейсбольной битой дали по башке. В глазах помутилось. Сначала я подумал, что пуля попала в шлем и как-то отрикошетила. Первым кровь заметил Эрни. Он повернулся, чтобы сказать мне о пуле, пробившей стекло перед ним, и увидел.
Могу себе представить: парень видит неровную дыру в шлеме своего друга, а по шее кровь течет.
- Я пощупал шлем и нашел дыру на правой стороне, но Эрни сказал, что кровь течет слева. Подношу левую руку и тоже чувствую дыру! Отдергиваю обе руки, и они обе в крови! Опять ощупываю шлем. Порядок, две дыры. Порядок, две раны. По ране с каждой стороны. Сам не верю, что живой.
Он пустил свой шлем по кругу и продолжил рассказ:
- Глядите, попало вот сюда, - и показал пальцем чуть спереди правого уха. - Пуля попала в край кости и пошла между шлемом и скальпом. А потом, - и он, не веря, покачал головой, - она прошла по дуге через верх шлема и попала в край кости на левой стороне. Отрикошетила сквозь шлем и вылетела через стекло прямо перед Эрни!
Он лучезарно улыбнулся. Я увидел след, который пуля оставила на подшлемнике и две раны по обеим сторонам головы. Я покачал головой. Опять Бог?
Как только он закончил свой рассказ, джип увез его вместе с другим пилотом к госпитальной палатке на той стороне взлетной полосы. Наблюдая за ними, я увидел огромный строй вертолетов, приближающийся со стороны Анкхе. Кавалерия посылала нам на помощь 227-й батальон. Это была почти полная ее мощь.
Я присоединился к Реслеру и остальным пилотам, направлявшимся в комплекс, чтобы поесть. Почти сотня наших брела по полосе, болтая с приятелями под сумеречным небом. Мы прошли мимо госпитальной палатки. Там сильно пахло кровью. В тенях лежали мешки с гротескно скрюченными трупами.
На следующее утро мы с Лизом не полетели вместе со всей ротой. Мы взлетели получасом позже, у нас было задание на один вертолет. К роте мы присоединимся потом.
Задача было простой: слетать в расположение артиллерийской части. Мы должны были привезти им какие-то рации, почту и командира части, который хотел поговорить о делах со своими ребятами. Когда он закончит разговор, мы доставим его в Плейку и присоединимся к нашей роте.
'Сапоги' вовсю выполняли огневую задачу. Двадцать стальных стволов, собранных на северной стороне открытого места, нетерпеливо смотрели в небо на юге. От высокой влажности при выстреле от дул разбегались кольца ударных волн. Орудия откатывались. Они вели огонь по цели за пять миль отсюда.
Они дали нам посадку, но продолжали стрелять. Площадка была перед орудиями.
Садиться на артиллерийскую позицию - это нечто. Они вели огонь постоянно и продолжали до тех пор, пока вертолет не оказывался под самым дулом. Окончательное решение насчет того, когда станет слишком близко, натурально, принадлежало человеку, дергающему спусковой шнур пушки. Время этого решения здорово варьировалось. Оно зависело от настроения артиллериста. Которое, в свою очередь, зависело от того, не приходилось ли вертолету сдувать его палатку.
Это была всего лишь вторая моя посадка на артиллерийскую позицию. Я начал заход на открытое место перед орудиями и осторожно пополз вперед, постоянно напоминая о своем приближении. Когда я прошел над деревьями, огонь все еще продолжался. Я покосился на огнедышащие дула слева от меня и понял, что мы уже приходим на одну линию со стволами. Огонь прекратился. Пролетая через все еще взбудораженный воздух, я глядел на черные дула, из которых лениво поднимался дым.
Кто-то решил возобновить огонь.
Я был настолько близок к орудиям - глядел им прямо в дула - когда вновь началось, что подумал, будто нас по ошибке порвали на куски. Звуковая волна прошла сквозь меня. Грудная клетка сотряслась. Удар покачнул вертолет. Я приземлился и проверил сиденье. Чисто.
Командир-артиллерист сказал нам, что пробудет здесь примерно час, а потому я вылез и отправился бродить по этому месту.
Двадцать 105-мм гаубиц были собраны рядом на краю круглого открытого места. Они заняли примерно четверть свободного пространства, все остальное было предназначено для вертолетов.
В траве блестели стреляные гильзы. Время от времени их собирали в большую грузовую сеть в середине позиции, и когда она наполнялась, ее утаскивал 'Чинук'.
Я прогуливался позади орудий, чтобы посмотреть на работу расчетов. Они выполняли мощный огневой налет по периметру 'Рентгена' и работали в лихорадочном темпе. Выстрелы были не просто громкими, они сотрясали мое тело и мозги. Я напихал в уши туалетной бумаги и держал рот открытым. Предполагалось, что так мои барабанные перепонки не лопнут.
Один человек рядом с каждым орудием доставал из гильзы связку четырех-пяти пороховых картузов и отрывал один из них. Оторванный картуз бросался в костер, где вспыхивал ярко сверкающим пламенем. Так контролировалась мощность заряда, не нужная для расстояния, на которое велся огонь. Подобрав заряд, артиллерист вставлял снаряд - бизнес-составлящую всего дела, содержащую в себе взрывчатку или белый фосфор - в открытый конец латунной гильзы. Снаряд, готовый к выстрелу, укладывался в ряд, лежащий рядом с расчетом. Сотня взмокших полуголых людей синхронно работала, дыша горячим, недвижным воздухом. Я смотрел, как на протяжении пятнадцати минут обстрела они посылают снаряд за снарядом, пока не пришла команда прекратить огонь.
Когда гром умолк, тишина была пугающей. Ребята в расчетах принялись собирать гильзы и прибирать всякий мусор, но им было явно интересно, что у них получилось. Я слышал возгласы: 'Ну как там наши дела?'.
Воздушный наблюдатель за несколько миль отсюда, находясь над целью, сообщил нам новости: 'Накрытие. Потери противника свыше 150'. В толпе из двух десятков расчетов послышались отдельные радостные восклицания. Артиллеристы присели покурить и их потные спины сверкали под солнцем.
Странная была у них война. Они лихорадочно работали на полянах то тут, то там, вдали от всех остальных, а враг для них оставался невидим. Мерилом их успеха или неудачи было сообщение воздушного наблюдателя, ведущего счет трупов. Работа была тяжелой, а шум страшным. Битва в Иадранг тянулась месяц и они вкалывали двадцать четыре часа в сутки. Неужели человек в состоянии заснуть в такой какофонии? Один раз я попробовал и не смог.
Я поговорил с некоторыми ребятами из расчетов. Свое дело они любили. Особенно, если сравнивать его со службой пехотинца или стрелка 'Хьюи'. Единственное, что им угрожало, если не считать взрыв орудия, так это нападение на позицию. Пока что в Кавалерии такого не случалось.
Они задавали мне массу вопросов о происходящем. Они видели массу вертолетов, направлявшихся на юг. Они получали все новые огневые задачи и наносили большие потери. Темп все убыстрялся. Их захватила идея загнать АСВ в ловушку. Может быть, просто может быть, врага можно окружить и уничтожить. Может, после такого поражения он решит сдаться. Мы все сможем отправиться домой. Мы ведь побеждаем, так?
Количество раненых, которых мы перевозили, все росло. На этой неделе мы с Лизом доставили в госпитальную палатку больше сотни человек. У других сликов было примерно так же.
Когда позволяло время и место, мы везли убитых. Здесь приоритет был низким - им больше не требовалась спешка. Иногда их забрасывали на борт в мешках, но обычно нет. Когда мешков не было, кровь стекала на пол кабины и 'Хьюи' наполнялся сладковатым, до ужаса узнаваемым запахом. Но это было ничто по сравнению с запахом людей, которых нашли лишь через несколько дней. Столько трупов мы еще не возили. Считалось, что сейчас мы выигрываем. АСВ попалась в ловушку и ее стирали в порошок, но куча трупов позади госпитальной палатки все росла. Кладбищенские новобранцы прибывали на сборные пункты быстрей, чем их успевали обработать.
В лагере, повидав столько смерти, я стал нервничать. Я слышал, что двое пилотов попались на земле.
Нэйт с Кайзером отправились им на выручку. Нэйт почти плакал, когда рассказывал нам в Большой Верхушке о том, что случилось.
- Мудаки проклятые. Их сняли с задания, чтобы они вернулись за топливом. Но вы же знаете Пэйстера и Ричардса: типичные пилоты ганшипов. Они с чего-то взяли, что со своими пулеметами станут неуязвимы. В общем, по пути обратно они встретили то ли ВК, то ли НВА, короче, кого-то на земле и решили атаковать. Никто не знает, сколько они там летали, потому что вызов по радио они сделали, только когда в них попали. Минут через десять, когда прилетели мы с Кайзером, 'Хьюи' просто стоял на поляне и все выглядело нормально. С нами были два ганшипа, они покружили и огня не встретили. Мы приземлились за вертолетом. Когда сели, я увидел, что с дерева свисает красная масса мяса. Оказалось, это Пэйстер, его повесили за ноги и сняли кожу. Вокруг никого не было. Ганшипы продолжали кружить, позади нас сел даст-офф. Я вылез, Кайзер остался в машине. Выскочил медик, мы побежали вместе.
Нэйт все хлопал по нагрудным карманам в поисках своей трубки. Так и не нашел.
- Кожа Пэйстера свисала полосами, закрывая ему голову. Эти мрази даже хуй ему отрезали. Похоже, с Ричардсом они только начали, потому что мы нашли его полуголым в сотне футов, в слоновой траве. Голову ему почти отрезали.
Бледный Нэйт на секунду сделал паузу.
- Я чуть не сблеванул. Мы с Ричардсом вместе пошли в летную школу. Медики сняли Пэйстера, положили в мешок, - Нэйт покачал головой, борясь со слезами. - Помните, как Ричардс всегда хвастался, что умеет выживать в джунглях, если собьют? Блин, он ведь даже пошел в школу выживания в джунглях, в Панаме. Если кто и мог уйти живым, так это Ричардс.
История Нэйта тяжело на меня подействовала. Я вспомнил Ричардса и его нашивку школы выживания в джунглях. Эксперт по джунглям, большое дело. Это дало ему сотню футов, чтобы уйти от врага. Вся подготовка прямо на свалку. При мысли о том, насколько она оказалась напрасной, у меня на глаза навернулись слезы.
Темп оставался лихорадочным. На следующий день было проведено несколько атак на меньшую по размерам зону рядом с 'Рентгеном', чтобы расширить наш фронт против АСВ. Фаррис занял командирскую машину в группе ротного размера, составленной и из Змей, и из Священников. Мы направлялись к небольшой зоне, на три вертолета. Своим пилотом он выбрал меня.
Фаррис и я должны были быть в первой группе из трех машин, которая выполнит посадку. Позади нас вытянулась рота - каждый вертолет нес восьмерых 'сапог'.
Как командир, Фаррис мог выбирать, какой вертолет в тройке ему занять. Он выбрал второй. Теория, возникшая еще при зарождении воздушного штурма, утверждала, что командир, предположительно, будет иметь лучшее представление о происходящем, находясь в середине или даже в конце строя. По-настоящему большие командиры летали над нами на большой высоте, чтобы видеть все. Кажется, это был первый раз, когда я вел командирскую машину и я полностью нацелился на выживание. Я был бы очень не прочь возить командующего бригадой на высоте в 5000 футов, или Уэстморленда до его сайгонских апартаментов. Удивительно, о скольких разных вариантах я успел передумать.
В ходе штурмов мы обычно привлекали огонь, начиная с 1000 футов, иногда с 500. На этот раз такого не произошло.
На 500 футах мы шли по прямой к открытому месту, а дым от предварительного удара медленно поднимался в неподвижный воздух. Похоже, это был тот самый случай, когда огневая подготовка действительно сработала: в зоне высадки все были убиты. Я надеялся, что так и есть.
Отгоняя чувство ужаса, я машинально проверил направление дыма, чтобы узнать ветер. Никакого. Мы зашли с востока, группами по три, чтобы сесть на небольшую площадку. Но было слишком тихо!
На 100 футах над деревьями, когда мы приближались к ближнему концу зоны, стрелки Желтого-1 открыли огонь. Они били по деревьям на краю открытого места, по кустам, по всем местам, где мог затаиться враг. На огонь никто не отвечал. Два ганшипа с флангов открыли огонь из пулеметов на подвесках, выплевывая дым. В ушах у меня зазвенело, когда мои собственные бортовые стрелки присоединились к остальным. Я жаждал иметь свою собственную гашетку. Пространство зоны разрывало столько пуль, что, казалось, никто на земле не сможет выжить.
Когда мы приблизились к земле, ганшипы должны были прекратить огонь, чтобы нас не задело рикошетами. Все еще никакой стрельбы в ответ. Может, они все убиты! Или это не то место?
Адреналина во мне было много и я чувствовал малейшее движение вертолета. Я ждал, когда полозья коснутся земли и он пошатнется от того, что 'сапоги' начали выпрыгивать. Позади меня они рычали и покрикивали, накачивая себя перед боем. Я слышал их рявканье сквозь весь шум. До сих пор могу слышать. Моя посадка была согласована с ведущей машиной, и как только полозья коснулись земли, ее коснулись и ботинки рычащих солдат.
В то же мгновение регулярные части Севера решили захлопнуть ловушку. По трем вертолетам и разгрузившимся 'сапогам' был открыт перекрестный пулеметный огонь минимум с трех направлений. Зона внезапно заполнилась визгом пуль. Я сжал ручку управления, невольно подавшись вперед, готовый к взлету. Я подавлял свою логическую реакцию: немедленно взлететь. Машина приподнялась на полозьях, готовая сорваться моментально. Поехали! Фаррис орал по радио 'Желтому-1', чтобы тот взлетал. Он не двигался.
'Сапоги' даже не добрались до деревьев. Они выскочили с яростными криками, но теперь лежали вокруг нас, умирающие и мертвые. Винты ведущего вертолета еще вращались, но люди внутри него не отвечали. Я увидел, как впереди нас, от попадания пуль, ударили фонтанчики песка. Мой желудок напрягся, желая остановить их. Наши стрелки стреляли по призракам в деревьях поверх залегших 'сапог'.
В моей голове наступила странная тишина. Все казалось таким далеким. Под грохот пулеметов, крики 'сапог' о том, что все убиты, вопли Фарриса, приказывающего 'Желтому-1' взлетать, я думал о пулях, проходящих сквозь плексиглас, сквозь мои кости и внутренности, сквозь вертолет и никогда не останавливающихся. В тишине эхом раздался голос. Это был Фаррис:
- Пошел! Пошел! Пошел!
Я отреагировал так быстро, что 'Хьюи' подскочил рывком. Такое чувство, что 'Хьюи' работал на моем адреналине. Я резко наклонил нос, чтобы быстро набрать скорость. Отклонился вправо к мертво застывшему ведущему вертолету, все еще стоящему на земле. Стрелки с обоих бортов продолжали вести огонь. Трассеры, летящие в меня, теперь казались ливнем. Как только они могли промахнуться? В детстве я изобрел игру: уклоняться от капель летних дождей. Но в конце концов они в меня попадали.
Но не в этот раз. Я проскользнул над верхушками деревьев, оставаясь низко, чтобы укрыться и набирая скорость. Я резко мотал вертолет влево и вправо, уворачиваясь, сбивая врага с толку, как учил меня Лиз, и когда ушел достаточно далеко, резко набрал высоту, оставляя кошмар позади. Мой разум вернулся ко мне. И звуки тоже.
- Что с Желтым-3? - спросил кто-то. Этот вертолет все еще был на земле.
В эфире творилось безумие. Наконец, я расслышал голос Фарриса:
- Белый-1, запрещаю. Отворачивайте влево. Обратный круг.
Фаррис приказал 'Белому-1' отвести остальную роту в круг за несколько миль отсюда. Желтый-1 и Желтый-3 все еще оставались на земле.
Я глянул вниз на два тихо стоящих вертолета. Их винты лениво вращались, турбины шли на минимальных оборотах. Машинам было все равно, не все равно было лишь нежной протоплазме у них внутри. Открытое место покрывали трупы, но несколько человек из тех тридцати 'сапог', что мы привезли сюда, были еще живы. Они добрались до укрытия на краю площадки.
На голову Фаррису свалилась масса проблем. Ему нужно было довести и разгрузить еще двенадцать машин. Потом пришел вызов от пилота 'Желтого-3'. Он был жив, но считал, что его напарник убит. Кажется, борттехник и стрелок тоже. Вертолет еще мог лететь.
Два ганшипа, сверкая дульными вспышками, мгновенно спикировали вниз, чтобы прикрыть его. С расстояния на это здорово было смотреть.
На земле оставался только Желтый-1. С молчащим радио и все еще работающим двигателем. За ним оставалось достаточно места, чтобы высадить остальных.
Выживший 'сапог' добрался до радио. Он сообщил, что вместе со своими товарищами может дать кое-какой прикрывающий огонь для второй волны.
Через считанные минуты вторая группа из трех машин пошла на посадку, а Фаррис приказал мне возвращаться в зону подскока. Я вернулся обратно на несколько миль, где, на большом поле взял на борт новую группу ребят с дикими глазами.
Они тоже орали и рычали. Это был не просто результат тренировок. Это была мотивация. Мы все считали, что если сейчас поднажать, то все может закончиться. К тому моменту, как я выполнил вторую посадку, вражеские пулеметы замолчали. По крайней мере, вторая волна должна была пережить высадку.
Когда мы улетели, кто-то, наконец, заглушил турбину Желтого-1. Никто из его экипажа не мог это сделать. Они терпеливо ждали, пока их погрузят в мешки для путешествия на родину.
Я никогда не пойму, почему в меня не попали. Наверное, правильно читал знаки. Правильно? После этого вылета меня стали звать 'счастливчиком'.
Вечером, когда за Плейку загорелся оранжевый закат, Лиз, я и еще несколько других сходили к госпитальной палатке.
Мы пришли посмотреть на трупы. Небольшая толпа живых смотрела на все растущую толпу мертвых. Все было организовано. Трупы в эту кучу. Оторванные конечности сюда. Вероятно, запасные руки, ноги и головы воссоединятся со своими владельцами, когда тех поместят в мешки. Но мешки у похоронной команды кончились и трупы складывали прямо так.
Новоприбывших, как мертвых, так и раненых, приносили с вертолетов. Медик, стоящий в дверях палатки, заворачивал некоторые носилки. В отдельных случаях все зашло слишком далеко. Вспоротые животы. Медики вкалывали в них морфий. Но морфием не изменить факты. Я не мог отвести взгляд от одного из обреченных, в пятидесяти футах от меня. Он увидел меня, и я знал, что он знает. Его испуганные глаза расширились, он цеплялся за жизнь. Он умер. Через несколько минут кто-то подошел и закрыл ему глаза.
Новый стрелок, чернокожий паренек, который совсем недавно был 'сапогом', пошел с нами и Лизом. Мы стояли поодаль, но он подошел к куче, просто чтобы поглазеть. Он зарыдал в голос, принялся хвататься за трупы и его пришлось оттаскивать. В низу кучи он увидел своего брата.
Через два дня наступило затишье, по крайней мере, для нашей роты. Нас отправили в увольнение. Был ясно слышен общий вздох облегчения. По сравнению со Счастливой здесь шли настоящие бои. Пережить год такой жизни казалось маловероятным.
Что вы делаете в свое первое увольнение после недель боев, если устали, подавлены и обречены провести жаркий, сырой день в лагере Холлоуэй во Вьетнаме? Вы садитесь на грузовик, едете в Плейку и нажираетесь в хлам. Вот что вы делаете.
Я поехал с Лизом, Райкером, Кайзером, Нэйтом, Коннорсом, Банджо и Реслером. Помню, что всю вторую половину дня пил пиво - эффективно, поскольку я обычно не пил - сначала в одном баре, потом в другом. Дальше все они слились воедино. Сначала моим собутыльником был Реслер, но вечером я каким-то образом обнаружил себя в компании с Кайзером за столом во вьетнамском офицерском клубе.
- Мы считаем, что американцы похожи на обезьян: здоровые, неуклюжие, с волосатыми руками, - говорил вьетнамский лейтенант Кайзеру. - А еще вы плохо пахнете. Как жирное мясо.
Кайзер завязал разговор с расистом другой расы. Я наблюдал, как два человека ненавидят друг друга, потягивая чистейший американский бурбон, которым нас так любезно угостил вьетнамский лейтенант.
- Конечно, вас не оскорбит, если я продолжу? - спросил лейтенант.
- Не-е, - прищурился Кайзер. - Мне похуй, чего там думают косоглазые.
И выпил еще рюмку.
Эти двое продолжали обмениваться прочувствованными оскорблениями, суть которых обнажала суждения, о которых обычно молчат. Кайзер озвучил широко распространенное американское мнение о том, что части АРВ явно то ли не могут, то ли не хотят воевать сами. Лейтенант дал понять, что АРВ возмущена словами о том, что ее спасают такие придурочные, несправедливо богатые гориллы, которые тянут свои лапы ко всему, что есть в стране, включая и женщин.
После часа пития и обмена оскорблениями, Кайзер завершил наш визит, рассказав лейтенанту старый анекдот про 'вытянуть затычку'. Речь шла о циничном решении проблемы того, как во Вьетнаме отличать своих от чужих и закончить войну. По ходу анекдота все 'свои' помещались на корабли в океане, где и должны были ждать, пока все враги не окажутся убиты. А потом, как говорилось, надо вытянуть затычку - потопить корабли, в смысле.
Кайзер почти что удивился, когда увидел, что лейтенант не засмеялся. Вместо этого оскорбленный вьетнамец встал и вышел. Вскоре по взглядам других вьетнамских офицеров стало ясно, что нам здесь больше не рады. Мы пошли, чтобы продолжить вечеринку в другом баре.
Каким-то образом мы пропустили грузовик в лагерь. Мы отправились обратно в офицерский клуб и позаимствовали один из их джипов. Вьетнамцам говорить об этом ничего не стали. В конце концов, джип был сделан в Америке.
Когда джип на следующее утро нашли припаркованным в автопарке лагеря Холлоуэй, пошла вонь. Никто не знал, кто его взял, но когда об этом доложили на утренней постановке задачи, Фаррис стал жутко подозрительным. Он обратил внимание на то, что мы вернулись самостоятельно.
- Ловко сработано, ребята, - сказал он после постановки.
- Послушайте, капитан Фаррис, это не мы! - Кайзер выглядел искренним. - Это их работа.
- Что значит 'их работа'?
- То и значит, сэр. Эти мелкие сделают все, чтобы дискредитировать нас, американцев. Слышали бы вы всю дурь, что они говорили про нас прошлым вечером. 'Волосатые обезьяны', 'жирное мясо', 'придурки'. Никак нет, сэр, я знаю, что они о нас на самом деле думают и ничуть не удивлен.
- И то верно, - вздохнул Фаррис. - Ну что ж, мистер Кайзер, с этого момента, когда у вас будет шанс повеселиться в городе, я буду составлять вам компанию.
- Капитан? - Кайзер с тревогой глянул на Фарриса.
- Что, если вас остановят на КПП? Два уоррента. Вам нужен капитан, который не даст вам влипнуть. И потом, с какой стати я должен трястись в грузовике, если знаю, что вы двое всегда можете достать джип?
Обычно, Кавалерия перебрасывала только своих солдат, но однажды нам пришлось высаживать АРВ. Я слышал рассказы о том, как они не любят воевать.
- Когда приземлитесь, убедитесь, что ваши стрелки прикрывают высаживающихся вьетнамцев, - инструктировал нас Уильямс. - Было несколько случаев, когда так называемые 'солдаты АРВ' разворачивались и стреляли по вертолету, который их только что высадил. Кроме того, на вашей машине могут найтись и такие, которые не захотят вылезать. В этом случае один из стрелков должен их заставить. Второй его прикрывает. Если вашему стрелку придется стрелять, убедитесь, что он остановится, пристрелив того, кто сделал неверное движение. Неверное движение - это значит, обернуться, направив на вас винтовку. Мы их перебрасываем только один раз, в качестве одолжения. Больше так делать не станем.
И Уильямс оглядел свой выводок отеческим взглядом:
- Глядите в оба.
Я был поражен. Это был первый раз, когда слухи подтвердились. В следующие месяцы мне предстояло услышать еще многое: опасаться АРВ надо не меньше, чем ВК. Если доверять нельзя никому, кто тогда наши союзники? И чья это вообще война? Люди, которым надо больше всего, не вылезают из наших вертолетов, чтобы драться?
Но на этот раз мы доставили южновьетнамцев без приключений. Мы забросили их в большую зону высадки, откуда они, как предполагалось, начнут патрулировать вновь освобожденную долину Иадранг, поддерживая статус-кво господства союзников.
ВК связал их боем в течение двадцати четырех часов. Через два месяца нам пришлось возвращаться, чтобы отбивать долину заново.
Погрузки АРВ нам пришлось ждать несколько часов. Пока мы болтались без дела, я заметил труп, лежащий на поле в зоне рандеву неподалеку от Холлоуэй. Шею трупа еще обвивал кусок веревки.
Отойдя назад, я спросил Реслера:
- Что там за деятель?
- Китайский советник, - сказал Гэри. - Тот, которого мы вчера передали АРВ для допроса. Вблизи не видел его еще?
И он глянул на тело.
- Нет.
- Похоже, на какой-то из их вопросов он не так ответил, потому что они сделали ему в башке дырку размером с твой кулак, - и он скорчил гримасу. - Мозги вытекают. Поглядеть не хочешь?
- Нет. Я на мозги насмотрелся.
- Ишь ты, глянь на этих ребят, - Гэри показал в сторону трупа, сотни за две футов от нас. Два солдата из комплекса советников позировали для фотографии. Один присел на колено за трупом, а второй ходил с фотоаппаратом, выбирая лучший ракурс. Он сделал несколько снимков, но поза показалась ему недостаточно живой. Он сказал об этом своему другу, и тот поднял мертвеца за волосы. Мозги закапали. Солдат позировал, как охотник, держащий убитую газель.
Когда АРВ заняла свое место, задача Кавалерии была выполнена. Мы только убивали людей, не захватывая территорию. Такова была война на истощение.
К 26 ноября Америка выиграла свою первую крупномасштабную битву с северовьетнамской армией. Кавалерия и В-52 уничтожили 1800 коммунистов. АСВ уничтожила более 300 'джи-ай'. Кампания в Иадранг была одним из немногих столкновений, где я видел поляны, усеянные трупами солдат АСВ. В общем, я видел их, наверное, тысячу, вздувшихся, гниющих на солнце. Мы оставляли их там, где они лежат. Кавалерия выждала несколько дней, прежде чем искать своих пропавших без вести. За это время трупы созревали настолько, что наши патрули могли их найти. Это единственный способ отыскать мертвого в высокой слоновой траве.
Теперь они не рычали. Сложенные в кучу в грузовой кабине, они еще сражались, окоченевшие в резиновых мешках, натянутых на руки и ноги. Из-под застегнутых 'молний' мешков сочился запах смерти, от которого живых начинало тошнить. Неважно, с какой скоростью я летел - запах не уносило.
'Вместо того, чтобы бить врагу в живот, мы перерезали ему горло. Это только начало', - сказал один генерал в журнале 'Лайф'.
В течение нескольких дней, пока мы болтались в районе Плейку, прежде чем вернуться в Анкхе, я проводил большую часть своего времени с парой детей. Я встретил их в один из моих первых визитов в Плейку. Они были частью толпы, которая выпрашивала сладости и предлагала своих сестер нашим военным. Старший из двух братьев выделялся тем, что казался необычно взрослым для своих девяти лет. Когда другие дети становились слишком агрессивными, я видел, как Ланг отходит в сторону с неодобрительным выражением лица. Похоже, другие казались ему слишком шумными, слишком жадными.
Наконец, все сладости заканчивались, а сестры были проданы и тогда остальные уходили. Я был один, или с Реслером и появлялся улыбающийся Ланг. Он любил присесть и поговорить. Мы присаживались на корточки на улице и говорили о двух наших мирах на пиджин-инглише и языке жестов. Носил он черную хлопчатобумажную рубашку и бежевые шорты, ходил босиком. Двух передних зубов у него не было. Пострижен он был коротко, волосы торчали ежиком.
Каким-то образом Ланг всегда знал, когда я появлюсь в городке. Он говорил, что знает и показывал себе на голову. Думаю, большую часть своего времени он ждал, если не меня, то кого-то еще. Когда я шел по улице, он всегда выбегал, чтобы встретить меня.
Как-то вечером Ланг познакомил меня с другим мальчиком и сказал, что это его младший брат. Смотреть я на это больше не мог и повел их в маленький магазинчик, где купил каждому по новой рубашке и паре ботинок. На людей в магазине это произвело впечатление. Их взгляды потеплели, они одобряли то, что я сделал.
Потом мы пошли в ресторан, и там я заказал каждому по стейку. Ланг выпил немножко моего пива и откинулся на спинку стула, такой гордый, словно все это место принадлежало ему. Его брат был очень застенчивый, я так и не познакомился с ним по-настоящему.
Два своих последних дня я провел с ними. Из наших разговоров и разговоров с другими людьми я выяснил, что они сироты. Никто не знал, где они спят. Жестами, догадками, кивками мы деликатно поговорили о том, как бы вернуть их родителей (никто не знал где они) и родители, конечно, были бы благодарны мне за то, что я подружился с их детьми и заботился о них. Потом мы погуляли по городу. Голодными они были всегда, так что мы сначала пошли в ресторан, потом долго ходили по массе новых магазинчиков, а после этого зашли на площадь, где репродукторы разносили правительственные новости.
В тот вечер, когда я возвращался в Анкхе, они узнали все без слов. Они знали, что тут все и закончится и заплакали. В последний раз я видел их из кузова грузовика. Они стояли под фонарем, махали мне и жалобно плакали. Грузовик поехал на Индюшачью Ферму и свет фонаря начал удаляться. Темнота скрыла мои слезы, но на меня все равно никто не смотрел.

Часть 2
Элегантный, как рояль


Промокший до нитки Коннорс ввалился в палатку. Снаружи яростно молотил дождь. Коннорс посмотрел на земляной пол и сказал:
- Я армейский авиатор, элегантный, как рояль.
- 'Изящный, как рояль', так лучше, - ответил я.
- Да без разницы.
Глава 6
Праздники
Вьетнам - это как Аламо [28].
Линдон Джонсон, 3 декабря 1965
Когда мы вернулись из Иадранг, то увидели, что крысы прогрызли упаковки с едой, а по всей заплесневелой палатке остались художественно выложенные кучки крысиных какашек. Вонь стояла ощутимая. Но мы были дома. И ни один пилот в нашей роте не был убит - еще один повод для благодарности.
В первую же неделю по возвращении мы настелили пол и купили стулья, циновки и прочие вещи, чтобы привести палатку в порядок. Я даже повесил лампочки.
Неделю спустя полковник созвал офицеров батальона на грязную площадку между нашим расположением и территорией Змей. Он встал, скрестив на груди костлявые руки и оглядел сначала неровный строй, а потом землю - словно ожидал найти какой-нибудь ящик, чтобы на него взобраться.
- А я промок, - сказал Коннорс сквозь морось.
- Джентльмены, мне надо сказать вам несколько вещей. Во-первых, мы вернулись всего неделю назад, но ВП [29] уже жалуется на офицеров, которые ломятся через ворота по ночам, чтобы попасть в деревню, на офицеров, пьяных за рулем, на офицеров, вовлеченных в акты противоестественного секса в местных барах, - полковник разочарованно покачал головой. - Медики говорят, что количество ВЗ [30] выросло вчетверо. Такое поведение противоречит кодексу чести американского офицера, оно аморально и отвратительно. Я решил, что с этим надо что-то делать.
Полковник опустил руки и хотел сделать шаг вперед, чтобы подчеркнуть свои слова, но грязь его остановила.
- Начиная с сегодняшнего дня всем офицерам запрещено садиться за руль. Хоть джип, хоть грузовик, хоть даже 'мул' - без разницы. Хотите куда-то поехать - вызовите водителя. Исключений не будет. Во-вторых, проблема ВЗ. Джентльмены, я знаю, каково вам приходится. Я и сам человек. Но какой пример вы подаете рядовым? Эти девицы в городе кишмя кишат болячками, очень цепкими видами ВЗ, - полковник сделал паузу, его лицо было очень озабоченным. - А потому пока что я призываю всех проявлять благоразумие и держаться подальше от этих женщин.
По толпе поползли смешки и шепот. Он что, правда считает, что офицерское воздержание как-то повлияет на рядовых? Прямо сейчас Анкхе был наполнен сотнями рядовых, которые, ясное дело, кидались на каждую женщину, попавшую в поле зрения.
- Джентльмены, серьезные ситуации требуют необычных решений. Я знаю, что это может показаться вам оскорбительным, но и я, и мое начальство считаем, что - э-э - онанизм теперь вполне оправдан.
- Это приказ?
- Кто это сказал?!
Ответа не было. Полковник с яростью вперил взгляд в нашу ораву, пытаясь отыскать червивое яблочко. Наглец не вышел вперед и не бросился в грязь у полковничьих ног, моля о прощении. Полковник с отвращением продолжил:
- Нет, это не приказ, это предложение. И если будут новые случаи триппера, я закрою деревню для всех. Вообще никаких увольнительных.
- Он чего, приказал нам всем обдрочиться? - раздался из глубины строя негромкий голос Коннорса. Строй захихикал. Полковник не услышал этого замечания.
- У меня есть план, как всех занять, пока мы не летаем. Вот на этом самом месте мы построим офицерский клуб.
Штабные офицеры зааплодировали.
- Гляньте правде в глаза. Мы здесь пробудем очень долго. И у нас будет настоящий клуб - чтобы выпить после долгого дня, поговорить с медсестрами, посидеть в плюшевых креслах, послушать музыку. Если начать прямо сейчас, то все это возможно.
- С медсестрами? - это опять Коннорс.
- Ну да, с медсестрами. На дивизионном уровне есть медсестры. Вы же не хотите, чтобы они навещали вас в этих тухлых палатках?
- Хочу.
- А это кто сказал?! - взгляд полковника заметался в поисках критикана. В строю все смотрели друг на друга, демонстрируя полную невинность. Капитан Уильямс со злостью оглядывал нашу группу, а особенно Коннорса.
- Джентльмены, с таким отношением к делу мы будем жить, как зверье, - полковник сокрушенно покачал головой. - А потому, начиная с этого самого момента, мы собираем первые взносы на клуб. Эти деньги понадобятся, чтобы купить всякие стройматериалы. Отвечать за все будет капитан Флоренс, потому что на гражданке он был подрядчиком.
Флоренс вышел вперед и кивнул.
- Трудиться будем добровольно. Я рассчитываю, что каждый человек отработает свою долю в каждый месяц, пока мы не закончим работу.
Через несколько дней у меня брал интервью японский репортер. Несколько ребят глазели на то, как фотограф снимает. Среди них был и долговязый капитан, которого я до сих пор вспоминаю, как Нового Парня. Его окружала аура здоровья, уверенности в себе - то, что успело повыветриться у ветеранов.
- Если им нужна новая столовая, так построим ее! - сказал он, когда Уильямс объявил, что кроме клуба нужна еще и столовая. - Я в своей жизни построил кучу вещей. Да я один, наверное, смог бы это сделать. Черт возьми, что угодно будет лучше, чем эта паршивая палатка.
Райкер уставился на него и проворчал:
- О, блин.
- Ага-ага, - закивал Коннорс.
Банджо фыркнул. В тот самый день Новый Парень принялся строить столовую.
- Э-э, Боб, - сказал Новый Парень.
Японский фотограф сгорбился передо мной, выискивая нужный ракурс.
- Чего?
- Может, тебе убрать эту картинку?
Я обернулся, глядя на плакат, приколотый к стене со стороны койки Райкера.
- А ну оставь Кэти в покое, - заявил Коннорс. - Пусть ребята в старой доброй Японии видят, за что мы сражаемся.
- Но что, если его жена это увидит?
- 'Это'? Я тебя умоляю. Перед тобой Кэти Роттенкротч, эмблема нашей палатки. Она - не 'это', как ты сам прекрасно видишь.
Репортер засмеялся, а фотограф передвинулся так, чтобы Кэти попала в кадр.
- На что это похоже - летать под пулями? - спросил репортер.
Кому-то понадобилось мое мнение? В Иадранг я много думал о пулях. Мне всегда было страшно. Это и есть ответ: мне всегда было страшно, каждый раз. Перед тобой, мистер репортер, сидит цыпленок в военной форме.
- Ну, поначалу страшновато, но когда выполнишь несколько посадок, привыкаешь.
Привыкаешь, блин, ага. Жду не дождусь, когда займусь этим вновь.
- А бывало действительно опасно?
И еще как. Так опасно, что мурашки по коже. Я мог попасть в эту кучу трупов.
- Да не опасней, чем у других ребят. Всякие вещи типа прострелов кабины.
- При штурмах вы носите вот это? - я был одет в форму, бронежилет и носил пистолет, так захотел фотограф.
- Да.
- А вот это... - он указал пальцем.
- Бронежилет.
- Этот бронежилет останавливает пули?
- Нет. На самом деле, он их даже не замедляет.
Все засмеялись.
Мы выполняли поддержку конвоя, идущего в Плейку и должны были на два часа встать лагерем на Индюшачьей Ферме.
Вихрь от двух десятков вертолетов прибил к земле траву высотой в фут. К полудню, когда мы разобрали коробки с пайками, кто-то во главе строя опрокинул самодельную печку.
- Пожар! - раздался чей-то крик. Рядом с несколькими головными 'Хьюи' над травой поднялся дым. Я вместе со всеми побежал к огню. Оранжевые языки пламени начали прорываться сквозь траву. Люди пытались сбить их, хлопая футболками, но без толку. Ветер погнал огонь к замыкающим машинам. Мой вертолет и еще два оказались как раз на пути. Я бросился назад.
Ричер встал позади моего кресла:
- Скорее, сэр!
Я начал нащупывать ремни, но, увидев окружавший нас дым, понял, что на это нет времени. Я проклял себя за то, что не подготовил машину к взлету заранее. Разболтался. Перебросил переключатели и нажал кнопку стартера.
- Скорее, сэр. Почти горим!
Лопасти провернулись медленнее, чем когда-либо в жизни. Стена огня была меньше чем в сотне футов и приближалась очень быстро. Индикатор ТВГ показывал высокую температуру. У нас еще и горячий запуск? Нет, стрелка вернулась в зеленый сектор. Винты замелькали, приближаясь к рабочим оборотам. Я потянул шаг еще до того, как турбина разогналась полностью и машина со стоном поднялась в воздух. Когда я нажатием педалей развернул хвостовую балку от огня, моя дверь рывком распахнулась. Черт. Даже не запер. Шум казался очень громким; я чувствовал горячий ветер и понял, что не надел шлем. Дебил! Из висения я сдал назад и опустил вертолет. Две машины позади меня тоже убрались с пути огня.
Коннорс завис, чтобы перехватить линию горящей травы. Он зашел с подветренной стороны, остановив пламя потоком от своих винтов. Я вновь перешел в висение и присоединился к нему и еще одному вертолету, словно загоняя зверя. Столкнувшись со стеной ветра, огонь погас.
Пока мы были в Иадранг, начали прибывать рождественские посылки. Подарки, ветчина в консервах, печенья, открытки. В нашу столовую даже принесли большую картонную коробку с письмами от школьников со всей Америки. 'Дорогой американский солдат', - писалось в одном из них. - 'Я тобой очень горжусь. Я знаю, что ты победишь. Бекки, пятый класс, класс миссис Лейк'. Еще я получил пирог, который Пэйшнс послала мне в сентябре. После трех месяцев в дороге есть его было нельзя.
За две недели до рождества мы вновь начали штурмовать Счастливую, высаживая солдат не внизу долины, а на вершинах холмов.
Теперь мы с Реслером летали вместе. Мы были самыми молодыми уоррентами в роте и то, что нам доверили собственный вертолет - это была честь. Обычно я записывал свой налет, как командирский.
- Это еще почему? Знаешь, мы оба равны, - сказал Реслер.
- Не совсем. Я выпустился на месяц раньше твоего.
- И что?
- А то, что я выше тебя по старшинству. Ты второй пилот, а я командир.
- Мы будем меняться!
- Возможно.
Летая с более опытными пилотами, мы оба натренировались садиться на вершины. Это все равно что заходить на остров, плывущий по небу. Некоторые из вершин возвышались над долиной на восемь с лишним сотен футов. Фокус был в том, чтобы держать место посадки ниже уровня горизонта. Если оно поднялось выше, вы идете слишком низко и оказываетесь во власти взвихренного ветра с подветренной стороны холма. С тяжелым грузом, который мы возили, вертолет, попав в нисходящий поток, мог провалиться прямо до склона холма. Восстановить управление было сложно, потому что вам некуда было пикировать, чтобы набрать больше скорости. Несколько дней назад один капитан в соседнем взводе совершил ошибку - его машина опрокинулась и покатилась по склону, расшвыривая из дверей и людей, и имущество. Он выпрыгнул наружу и приземлился руками и коленями на батарею кольев-пунджи. Не так плохо, если учесть, что два других человека на борту погибли. Теперь ему пришлось ехать в Японию, чтобы там из дыр в коленях вытащили всю эту дрянь [31].
У нас с Реслером получилась хорошая команда. Мы не давали друг другу попасть в неприятности.
Пилотировал Реслер, сбрасывая скорость на подходе к вершине травянистого холма. Из-за восьми 'сапог' проседали мы быстро и оба знали, что посадка будет жесткой.
- Добавь газу, - сказал я.
- Это максимум.
- Тогда подорви сильнее. Ты слишком жестко ударишься.
- Слушай, Мейсон, я тут пилотирую. Справлюсь.
К счастью, было ветрено. К счастью - потому что ветер трепал траву и как раз там, где мы собирались сесть, я увидел часть большого валуна. Удар об него опрокинул бы нас; мы скатились бы по другому склону холма.
- Камни!
- А? - Гэри не видел их, потому что сидел справа и не мог выглянуть вниз. Мы шли к удару.
- Камни! - я схватил шаг-газ и резко рванул. Ноги на педали не поставил, из-за этого вертолет рыскнул вправо. Мы неуверенно заколыхались над валунами, поток винта прибил траву и Гэри тоже их увидел. Машина лениво проплыла над ними. Когда мы прошли над вершиной, Гэри повел вертолет вниз, чтобы набрать падающие обороты несущего винта.
- Я только что спас твою жалкую жизнь, - сказал я.
- Да ну? И от чего же ты ее спас?
- От этих камней, мудак ты слепой.
- Каких еще камней? - Гэри начал закипать. - Ты чего так за шаг-газ хватаешься? Чуть нас не угробил.
Пока мы набирали высоту, выходя из долины, Гэри с серьезным видом качал головой:
- Что бы ты без меня делал.
Даром, что мы летали каждый день, всегда находилось время, чтобы сделать нам прививки - от чумы, от желтой лихорадки, от гепатита. На регулярной основе. Прививочный день мы, естественно, все ненавидели.
Ожидая внутри палатки, я смотрел, как солдату обрабатывают палец. Я внимательно наблюдал, как хирург осматривал ноготь. Раздавленный, почти черный. Когда хирург начал его вытягивать, хлынул черный гной. Когда ноготь освободился, я опустился на колени. Я глазам не верил: простенькая операция поставила меня на колени. Чуть сознание не потерял.
- Вы уж не смотрите, если не можете, - сказал медик.
- Вы правы, - я слабо кивнул с пола. - Может, была бы это обычная кровь...
Коннорс должен был водить вертолет со съемочной группой CBS, сопровождая нашу с Гэри машину.
- В общем, ребята, сделайте красиво, - Коннорс подошел к моей кабине?
- В смысле?
- В смысле, развороты покруче, полет пониже, подрывы вообще крутые. Типа того. Ну, вы поняли: сделайте красиво.
В общем, пока мы носились по долине, высаживая солдат - в этот день войны не было - нас снимали. В развороте на предельно малой я прошел так близко от дерева, что причесал листья винтом. В зоне высадке сделал такой подрыв, что 'сапоги' вскрикнули.
- Недурно, - заметил Коннорс.
Пэйшнс видела эту запись по телевидению. Она знала, что это был я, потому что на двери был квадрат, опознавательный знак нашей роты и надпись 'Этот пилот летает так, как вы водите машину'.
Как-то утром Нэйт, Реслер и я отправились в город. Дел на сегодня не было, а потому мы зависали в барах и смотрели на девушек. Нэйт заявил, что у него иммунитет к вьетнамскому трипперу, а потому почти все удовольствие досталось ему.
И тут что-то началось, но поскольку нас на месте не было, рота улетела без нас. Когда мы вернулись после обеда, то попали в лагерь-призрак. Не было никого, кроме штабных близнецов.
- Прямо к северу от Лимы большой бой, - сказал Оуэнс. - Где вы вообще были? Майор злится. Увольнительная есть? Там жарко. Нет правда, майор здорово злится.
Нэйт решил, что настала пора открыть консервированную ветчину, которую он сберегал на Рождество. Мы тихонько посидели в палатке. Ветчина была хорошая.
Сразу после рассвета в палатку ворвался Лиз:
- Новый Парень погиб.
- Что? - сказал Гэри.
- Новый Парень. Ну, знаешь, тот, кто прибыл на замену. Попали в голову. Так, ребята, давайте собирайтесь.
Я подумал: если что, мне уделили бы столько же внимания? 'Мейсону попали в голову. Так, ребята, давайте собирайтесь'.
- Что там? - спросил я.
- Жарко, - ответил Лиз. - Плотный автоматический огонь. И все в том же месте, где мы шарились последние две недели. Вчера чарли решили повоевать. Вы должны взять две машины, которые сейчас вернутся. Моя пошла по пизде. Нэйт, мы с тобой берем первую, а вы с Гэри займете следующую. Ага?
Между отлетом Лиза с Нэйтом и прибытием нашего вертолета был почти час. Мы с Реслером в одиночестве сидели в уголке палатки. Я курил. Реслер похрустывал костяшками пальцев.
- Милях в двадцати от Кинхон есть островки, - сказал Гэри.
- Знаю.
- В двадцати милях. Еще и совершенно необитаемые.
- А ты откуда знаешь?
- Рассказывали.
- Потрясающе.
- Никогда не думал о том, чтобы смыться?
- Иногда.
- Вот и я. Иногда. Получается, мы с тобой трусы.
- Выходит так. Но мы же летаем, верно? Не такие уж, значит, и трусы.
- Да, наверное так, - он сделал паузу. - Когда начинается штурм, я чувствую себя храбрым, мне почти хорошо в гуще всего этого. Я как ястреб, что ли.
- И я тоже. Когда в гуще. Но вот сейчас я бы смылся при малейшем поводе. Так кто я? Цыпленок или ястреб?
- Ты цыпленок-ястреб, - улыбнулся Гэри.
- Ага.
Наступило молчание. Да, подумал я. Мы оба перепуганы до безумия. Я чувствовал себя так, словно меня ведут на казнь.
- Как думаешь, на сколько бы нам хватило вертолета с полным грузом пайков? - спросил Гэри.
- Ну блин, на несколько лет, наверное. Две тысячи фунтов еды.
- Может, стоит взять меньше еды и вместо нее прихватить несколько девчонок, когда полетим.
- Куда полетим?
- На остров.
- Знаешь, а ты прав. Такое можно сделать.
- Я знаю, что можно, - Реслер гордо улыбался.
Я был в восторге от идеи. Да, Боже, мы можем такое сделать!
- Вот и все. Вот и ответ. Мы просто продолжаем летать. У нас будет большой груз пайков. Мы можем задержаться в Кинхон, взять нескольких женщин, долететь до острова, приземлиться, выгрузить и то, и другое. Потом один из нас должен увести вертолет от острова и избавиться от него.
- А зачем избавляться? Можно ведь его просто замаскировать. Может, там хватит деревьев и всякой хрени, чтобы спрятать 'Хьюи'. А если не будет, тогда мы его выбросим.
- Согласен. Если не будет.
- И еще бухла возьмем. Видал? Мы с тобой, плюс две офигенные девчонки лежим под пальмами. Нужно еще радио взять, чтобы следить за событиями на войне. Ну, типа чтобы знать, что мы пропускаем.
Гэри стал озабоченным:
- Может, надо сначала залететь в Плейку.
- Зачем?
- Ну, не знаю, хочу ли я там жить вообще с любой девчонкой. Помнишь Мэри, там, в Плейку, где я провел целую ночь?
- Ага.
- В общем, она меня любит.
- Ах, Гэри, она... - не любит она тебя, ей нужны твои деньги. На билет из этой долбаной страны. - ...Она хорошая, да?
- Она меня любит.
И вдруг мы оба замолчали. Каждый смотрел в сторону, погрузившись в мысли. Мои силы ушли. Что за дурацкая идея. Ебаное желаемое за действительное, не больше. Посмотри правде в глаза. Правде в глаза. ПРАВДЕ В ГЛАЗА!
- Гэри, похоже, в Плейку нам нельзя. У нас может выгореть, только если мы будем нормально лететь, а потом исчезнем. Может, нам сойдет с рук посадка в Кинхон. Там плотное воздушное движение.
- Только с Мэри.
- Гэри, не сходи с ума.
- Так, ребята, ваша очередь, - в палатку нырнул Уэндалл. Остров с пальмами и бронзовые девичьи тела растворились в воздухе. - Борттехник латает кое-какие дырки, но лететь можно будет уже через минуту.
Уэндалл выглядел бледноватым:
- Старик хочет, чтобы вы присоединились к группе в Лиме. На сегодня есть кое-какие задания. Надеюсь, так вам будет лучше.
Борттехник вместе со старшим инженером осматривал вертолет. Их беспокоили пробоины в хвостовой балке, потому что пули могли пробить трансмиссионный вал рулевого винта или тяги управления. Но этого не случилось. Борттехник заклеил дыры зеленой лентой, почти совпадавшей по цвету с краской обшивки. Теперь это был наш вертолет.
Небо, словно намекая на что-то, было затянуто облаками. На перевале Анкхе Гэри пришлось опуститься до пятидесяти футов, чтобы не терять видимость. Мы приземлились в Лиме.
- Что там такое на дороге? - спросил я Коннорса. Пока мы кружили над Лимой, выполняя заход, то заметили толпу людей вокруг какой-то большой кучи, накрытой брезентом и перевернутый 'мул'.
- 'Сапог', водитель мула, потерял управление и перевернулся.
- Покалечился?
- Нет. Погиб.
- Вы с Реслером - Красный-4, - сказал Лиз и помчался к голове строя. Зона Лима просто бурлила. Солдаты перебегали в небольших группах, разыскивая назначенные им вертолеты. Несколько 'Хьюи' поднимались в воздух с грузом на подвеске. На посадку заходил 'Чинук', принесший с зоны Гольф толстую черную топливную емкость.
- Сэр, моим людям занять места? - спросил меня сержант Кавалерии.
- Давай, сержант. Забирайтесь, - я поглядел на другие отделения, выдвигающиеся к машинам. - Уже скоро вылетаем.
Он обернулся:
- Пошли!
Они вскочили в вертолет секунд, наверное, за пятнадцать.
Строй был чудовищный, больше сорока машин. Я такие особенно ненавидел. И мы опять занимали четвертую позицию. Нам приходилось здорово разгоняться, оказавшись на внешней стороне разворота и сбрасывать скорость, как бешеным, если строй поворачивал в нашу сторону. И потом, машина была развалюхой. Когда мы взлетали, турбулентность от строя прибила нас к земле и вертолету пришлось изо всех сил напрягать свои бедные потроха. Мы нагнали строй уже на крейсерской высоте и смотрели, как идет подготовка. Дым поднимался длинными полосами, уходящими на запад. Жокеи из ВВС с грохотом промчались обратно на базу - их работа была окончена. Теперь по зоне работали наши ганшипы - ракетами и пулеметами. Пилотировал Гэри, а я просто смотрел на шоу, покуривая сигарету. Будто в кино. 'Сапоги' позади меня орали друг на друга сквозь вертолетную какофонию, ухмылялись, смеялись, курили, напуганные до одури. Машины в строю поднимались и опускались по волнам воздушного моря. Когда вы летите в строю, он всегда выглядит неуклюжим, потому что два вертолета никогда не бывают на одной высоте. Если смотреть с земли, то вы видите плоскую букву V, и она смотрится красивей. Одним из радиошумов был голос полковника:
- Желтый-4, ближе. Это что, по-вашему, строй?
Полковник, будучи полковником, летел выше нас. Не зря их называют полканами, это у них такая должность - должность пса. Другого от них ждать и не приходится.
- Стрелки, готовы? - спросил Гэри. Теперь мы быстро теряли высоту, пройдя стартовую точку, жалкую хижину возле высокой изгороди, означавшей финальный участок маршрута. Зона высадки была от нас в двух милях.
- Готов.
- Готов.
- Стрелять только по моему приказу, если не увидите что-то очень явное. Не стрелять по хижинам.
- Есть, сэр.
- Есть, сэр.
По хижинам стрелять нельзя. Если выстрелить по хижине, можно убить ВК.
Когда мы помчались к земле для захода на предельно малой, я мягко положил руку на ручку управления, ноги прикасались к педалям, левая рука потрагивала шаг-газ.
- Подрыв.
За полсотни футов от земли Гэри справлялся хорошо. Он отвернул хвост от нескольких деревьев как раз тогда, когда я подумал, что он в них врежется. Строй выполнил посадку. Солдаты выскочили наружу, ведя огонь.
- Желтый-1, впереди слишком жарко. Рекомендую развернуться в висении и вернуться тем же маршрутом, которым вы прибыли, - это говорил один из 'Герцогов', ганшипов, атаковавших что-то на дальнем конце зоны. Ребята спереди орали, что там непрерывная стрельба, но с моей позиции видно ничего не было.
- Вас понял. Звено, возвращаемся старым маршрутом. Ждите своей очереди.
Ведущий поднялся повыше, завис и развернулся, чтобы пролететь над нами. Так же сделали и все, проходя над нашей машиной один за другим. К тому времени, как наступила наша очередь, первые вертолеты уже начали сообщать о попаданиях. Когда мы присоединились к ним, то удар получила машина впереди; нас обдало плексигласовой крошкой. А потом я услышал звук 'цок-цок-цок' и над нашими головами в плексигласе появились пулевые дырки. Гэри дал полный газ, чтобы подняться повыше, но даже пустой вертолет оставался развалюхой - мы отставали от остальных. 'Цок'. Куда-то в фюзеляж.
Где-то на тысяче футов я закурил сигарету и оглядел новые пробоины. Неудачно как попали - в дождь будет течь.
До Лимы мы не долетели. Нас и еще три вертолета из звена 'Красных' отозвали для нескольких срочных эвакуаций. Мы с Гэри последовали за Фаррисом и Кайзером на Красном-3, чтобы вытащить раненых из горячей зоны. Две другие машины болтались где-то еще.
Фаррис сделал несколько кругов, чтобы убедиться в отсутствии огня. Предполагалось, что мы выждем, пока 'сапоги' не зачистят зону.
- Красный-3, все чисто, - а я слышал стрельбу где-то на заднем плане, пока солдат разговаривал с Фаррисом. Фаррис тоже слышал.
- Уверен?
- Красный-3, подтверждаю. Посадку разрешаю.
Врал, конечно. Я бы на его месте тоже соврал.
На заходе Фаррис занял место, на которое я нацеливался, так что мне пришлось пролететь в сотне футов позади него. Я приземлился на травянистый пятачок рядом с изгородью. Везде были видны ползущие пехотинцы.
- Зачистили, блин, - сказал Гэри. Двое пригнувшихся людей с носилками бросились к нам. Из травы неподалеку ударили фонтанчики песка и люди бросились на землю. Тело на носилках дернулось, как кукла.
- Огонь с фронта, - сообщил я Фаррису.
Люди с носилками поднялись и добежали до боковой двери, а там борттехник быстро выскочил, схватил один конец носилок и забросил внутрь. Перед нами в землю врезалось еще несколько пуль. Я поглядел на радиоантенну, болтающуюся над фигурой пехотного командира:
- Вот же брехло ебучее.
До другой двери дотащили еще одни носилки; там помогал стрелок. Мы были прикованы к земле. Фаррис сообщил, что уходит.
- Давай! Давай! - орал я назад, перегнувшись через спинку.
На борт закатились двое ходячих раненых. Секунду командир 'сапог' стоял на месте, потом бросился на землю. Все, что я слышал - вой нашей турбины. Никаких выстрелов. Лишь облачка песка в низкой траве. У изгороди человек поднял вверх два пальца. Он показал на другого человека, лежащего у его ног и покачал головой. Только тут я заметил этот труп. Конечно, труп. На его животе лежали жгуты внутренностей, вырванные пулями. Такой мог подождать и подольше.
Я взлетел. Разворот на месте. Нос вниз. 'Цок'. Пошел. 'Цок'. Набор высоты.
Четверо раненых выжили.
Мы провели дождливую ночь на старой доброй Лиме. Из новых пулевых дырок текло.
Наступило рождественское перемирие, но мы все равно летали, перебрасывая патрули, чтобы проверить сообщения о нарушениях ВК на нашей территории. Для меня это смотрелось, как полная дикость: мы могли договориться не убивать друг друга несколько дней, а потом начать все по новой. Впрочем, тогда я был молод.
Но на самом деле, летать на Рождество мне пришлось из-за моего проеба несколько дней назад, когда я вел вертолет вместе с капитаном Джиллеттом, нашим снабженцем. Мы были в ведущей машине и вели строй из сорока с лишним вертолетов, работая в холмах. Возвращаясь, я постоянно думал об этой массе, следующей за мной. Я в жизни не вел такой огромный строй.
Все, что от меня требовалось - вернуть их для дозаправки, как раз в то место, где вьетнамский рабочий умер от укуса змеи. Ведущая машина должна лететь плавно - никаких быстрых разворотов, постепенные снижения. Но когда я начал сбрасывать скорость для захода, то повел себя слишком осторожно. Мне постоянно казалось, что сейчас все они меня протаранят. Я сбросил скорость слишком поздно и в результате проскочил заход. Блядь, я промазал мимо всего поля! Джиллетт смотрел на меня в ужасе. Говорили, что Мейсон неплохой пилот, и только гляньте - Мейсон промахнулся мимо всего поля, на вертолете! Делая разворот, чтобы вернуться, я так и представлял, как весь строй хохочет надо мной. Но все оказалось еще хуже. Развернувшись, я увидел, что остальные не стали меня дожидаться и выполнили посадку, пока их лидер держал курс куда-то на Страну Чудес. Я горел от стыда и ума не мог приложить, как жить с этим дальше.
А потому на Рождество я обнаружил себя летающим с Фаррисом. Он особо не разговаривал, но проверял меня, чтобы понять, почему я допустил проеб. Я вновь был ведущим, но столько передумал и пережил из-за своей ошибки, что делал отличные заходы. Я выбирал верные места. Я оставлял достаточно места для посадки остальных. Взлеты, посадки, все остальное получались прекрасно.
- Джиллетт сказал, что у тебя какие-то мелкие проблемы на заходах, - тактично заметил Фаррис.
- Было один раз.
- Вижу. Сегодня у тебя все получилось хорошо.
- Спасибо.
- С наступающим.
Этим вечером, когда мы доставили рождественский ужин всем патрулям, то съели и свою индейку. Потом мы спели несколько песен, съели всякое, что нам прислали семьи жены и я пролил несколько слез, когда укладывался спать.
- Глазам не верю, - сказал Гэри Реслер, скрючившись у своей койки. Снаружи нашей палатки слышалась яростная стрельба. - Почему?
Я покачал головой в темноте:
- Безумие.
Рядом с палаткой забил пулемет. Я вдавил свою задницу глубже под раскладушку, упершись в опоры. Закрыл глаза, чтобы хаос снаружи оказался сном. Пулеметная очередь растворилась в волне из сотен других выстрелов. Я прятался от безумия.
По проходу пробежала тень, наступив на отставшую доску под моей головой. Внутри палатки раздались пистолетные выстрелы и тень исчезла.
Стрельба продолжалось. Райкер был внутри, вместе со мной и Гэри. Остальные прятались в траншее - наверное, так было безопасней. Раскладушка не остановила бы пуль, но мне было спокойней лежать на полу в темноте.
- Может, нам выйти наружу, - сказал Гэри из своего угла.
- Уже пробовали, забыл? - и прямо рядом с брезентовой стенкой раздалось стаккато из выстрелов. - Их не остановишь!
Безумие шло, как буря. Похоже, рождество 1965 года я не забуду никогда - так я подумал.
Наступило легкое затишье и Гэри сказал:
- Вроде стихает. Пойду наружу.
- Ты вернешься.
Он меня не услышал. Я почувствовал, как заскрипели доски, когда он вышел. Вернулся минут через пять.
Кто-то вновь топал по проходу.
- Мейсон, Реслер, ребята, вы здесь? - это был капитан Фаррис.
- Ага, - ответил я с пола.
- Выбирайтесь и остановите их. Остановите их.
- Уже пробовали.
- Ну так попробуйте еще раз. Пошли, - и он вынырнул наружу.
- Глазам не верю, что за хрень, - услышал я свой голос.
- Ладно, двинули, - ответил Гэри.
Под небом, озаренным трассерами, стоял спец-пять [32] с пулеметом М60 у бедра, стреляя во все стороны. Свет был тусклым, но дьявольское выражение на его лице читалось явно.
- А ну стой! - заорал я. - Убрал оружие!
Спец-пять покачал головой и зловеще ухмыльнулся. Он глядел, как трассеры взмывают в небо и летят к холму Гонконг. Господи, подумал я, на вершине холма же люди, масса людей.
Все началось со стрельбы в воздух на Рождество. Теперь ситуация полностью вышла из-под контроля и пули летели в сторону команды связистов на холме. Внезапно они полетели и с вершины - связисты открыли ответный огонь по дивизии.
Полковник, как паук перебегал от мешков с песком к канавам и палаткам и натыкался на своих обезумевших подчиненных. В пятидесяти футах от нас он остановился и рявкнул на человека с пулеметом:
- Отставить! Приказываю отставить!
Человек сделал паузу; на лице у него появилось раздраженное выражение. Батальонный командир мешал ему жить. Он угрожающе усмехнулся и поднял М60 от бедра, тщательно нацелив полковнику в грудь. Полковник шарахнулся назад и обернулся ко мне с Гэри:
- Сделайте что-нибудь! - он уставился на нас.
- Что? - пожали мы плечами. Он пригнулся и побежал к своей палатке.
Наконец, наступила тишина. Примерно в двенадцать-тридцать битва за холм Гонконг прекратилась. Самолеты, которым пришлось кружить над полосой, когда началась заваруха, смогли приземлиться. Люди убрали оружие. Это был все еще Новый год, но очень тихий.
- У техников есть убитые, - сказал Коннорс.
- Сколько? - спросил кто-то.
- Семеро, кажется. Раненые тоже есть, - он говорил без выражения, глядя в пол. - Некисло отметили, а?
Нельзя на войне разрешать праздники.
Глава 7
Стрельбище
На прошлой неделе был вынесен вердикт концепции Воздушной Кавалерии. После часового доклада, выйдя из зеленой палатки в окрестностях Анкхе, Секретарь Макнамара расточал похвалы. Дивизия, сказал он, 'уникальна в истории американской армии... Во всем мире нет таких дивизий, как эта'

Ньюсуик, 13 декабря 1965
Январь 1966 года
Вскоре после того, как мы с Реслером обсуждали исчезновение 'Хьюи', вертолет Змей, бортовой 808, туманным утром вылетел в Лиму с грузом пайков и припасов, да так и не прилетел.
Пилоты вышли на связь только один раз, до того, как пересечь перевал. Они сообщили, что видимость почти нулевая, но пройти можно. К 0900 к поискам подключили меня. К сумеркам их все еще не нашли. Ни малейшего следа.
- Думаешь, они это сделали? - спросил Реслер.
- Да ну. Дурацкая это затея.
На следующий день полдюжины вертолетов батальона прочесывали джунгли за мили от перевала, разыскивая хоть какие-то признаки катастрофы. Не было ничего.
Первая Кавалерийская - та самая вертолетная дивизия - потеряла свой собственный 'Хьюи' прямо на заднем дворе. Для морали пилотов это было нехорошо.
А в это самое время сержанты-снабженцы по всему батальону держали кулаки. Им выпала редкая возможность свести баланс в своих книгах - раз и навсегда.
Позвольте мне объяснить. В армии некие количества военного снаряжения распределяются по ротным отделам снабжения. Один-два раза в год генеральные инспекторы, агенты штаба, приезжают и убеждаются, что имущество лежит на складе или правильным образом используется. Если это не так, нужно исписать гору бумаги, включая объяснения командира и офицера-снабженца. Организуются поиски. Это формальная армейская система.
Неформальная армейская система действует в обход таких правил. Снабженцы просто меняются друг с другом излишками, чтобы прикрыть свои жопы, а генеральные инспекторы ничего об этом не знают. Разумеется, если они сами раньше не были снабженцами. Благодаря неформальной системе с отчетностями все было в порядке, а снабженцам ничего не угрожало, но у нас все еще не было тропических ботинок и броневых нагрудников. Кое-чем приходится заниматься самому. Я сумел выменять у сержанта-снабженца пару ботинок за виски. Нагрудников, однако, не было вообще. На весь батальон их насчитывалась всего горстка.
Все снабженцы мечтали свести баланс - раз и навсегда - без этих обменов и махинаций. Борт 808 выглядел, как ответ на вопрос.
Еще через два дня поисков 'Хьюи' нашелся. Это были обломки курьерского вертолета, исчезнувшего в ходе вылета из Плейку годом раньше. Поиски прекратились и борт 808 был объявлен пропавшим без вести.
От такого объявления бумажные шестерни завертелись по всему батальону. Вопрос, который снабженцы просто обожают слышать, звучит так:
- Не было ли у вас какого-нибудь имущества на борту пропавшего вертолета?
- Ну, раз уж вы об этом заговорили, у меня там было шесть шанцевых инструментов. Плюс несколько ремней - семь ремней, чтобы быть точным. Плюс три герметичных пищевых контейнера, четыре аптечки первой помощи, двадцать четыре фонарика, - и так далее.
Когда все рапорты были сведены воедино, капитан Джиллетт сказал мне, что армейского имущества на борту набралось на пять тонн. Раз в пять больше, чем мы обычно поднимали.
- Нехреновый вертолет, ага? - сказал Джиллетт.
- Может, поэтому он и упал? - заметил Гэри. - Слегка перегружен. Тысяч так на восемь фунтов, я бы сказал.
- Точно. Такое только раз в жизни можно увидеть.
Бои в Счастливой опять затихли. В штабе это расценивали как нашу победу. В чем была победа? Во-первых, враг оставил больше трупов, чем наши. И потом, мы владели небом. Уэндалл считал, что коммунисты решили временно прекратить борьбу, как они часто делали, воюя с французами. Вместо того, чтобы взяться поутру за винтовку, Чарли шел работать на рисовое поле. Мы в такое не верили. Нам казалось, что мы разбили адские вражеские орды и они, скуля и зализывая раны, откатились в джунгли. Но Уэндалл сказал, что они среди крестьян. Потому что они и были крестьянами.
Примерно в Рождество группа наемников-монтаньяров в районе перевала Мангянг подняла мятеж и перебила больше двадцати офицеров АРВ. После этого Кавалерия начала охранять перевал и мосты на Дороге 19, ведущей в Плейку. Американские патрули разместили штаб рядом с дорогой. Мы каждый день доставляли им горячую пищу, одежду, почту и боеприпасы. Этим занимались четыре-пять вертолетов нашей роты. Один из них водили мы с Реслером, ежедневно налетывая шесть-восемь часов. Привыкнуть к мирной жизни было тяжело. Смерти, риск и общий бешеный темп нескольких последних недель выработали боевое настроение, ожидание, что драка будет продолжаться. Летать, чтобы просто снабжать патрули на безопасной дороге, казалось настолько нудным, что мы придумывали всякие игры, дабы сделать жизнь поинтересней. Мы шли на бреющем, закладывая виражи и смотрели, кто из нас сможет удержаться над дорогой. А еще причесали колонну. ВП в колонне решили, что мы маньяки и вызвали наш батальон по радио. Когда к ночи мы вернулись домой, Фаррис нас ждал. Он сказал, что мы здорово напугали полицейских.
- Если вы и дальше будете ковбойствовать, я... - и тут он замолчал и задумался. Ну и что он сделает? Отстранит нас от полетов? Пошлет домой? Что он мог сделать такого, что бы нам не понравилось? - Завтра у вас выходной. И вы двое только что вызвались добровольцами на постройку клуба.
Отлично.
Сначала загуляли слухи, а потом появились и новости. 229-й батальон собирались перебросить в долину Бонсон. Каждый вертолет-разведчик, посланный в эту прибрежную долину в пятидесяти милях к северу от Кинхон, подвергался обстрелу с земли. ВК считал это место своей собственностью. Была спланирована огромная операция с участием Кавалерии, морпехов, флота и АРВ. Флот будет бомбардировать зоны высадки из своих тяжелых пушек. Морпехи высадятся на берегу к северу от долины. Кавалерия отправится в самую середину и захватит территорию. Ну и АРВ тоже будет где-то болтаться.
Один из вертолетчиков-разведчиков, уоррент из соседнего взвода, вошел в штабную палатку роты и сдал свои крылышки, серебряные крылышки, которые он получил еще до Второй мировой войны. Он положил их на стол и сказал: 'Хватит'.
- Господи! Что же с ним сделают? - сказал Гэри.
- Не знаю. Это законно - просто взять и отказаться? - спросил я Коннорса.
- Без понятия, - ответил Коннорс. - Его, наверное, расстреляют, или отрежут яйца, или, может, даже заставят строить клуб.
Дело замяли. Через несколько недель мы узнали, что отказавшийся теперь служит в армейском центре отдыха, в Сайгоне.
Мы никогда не думали, что можем отказаться. С технической точки зрения, мы все были добровольцы и если кто-то не выдерживал, то мог просто выйти из летного состава. Но действительно сделать такое... отказаться. Вещь, определенно, разумная, но настолько нелепая. Как теперь этот человек будет жить с самим собой?
Через несколько дней мы устроили прощальные штурмы в старой доброй Иадранг - вслед за докладами АРВ, что АСВ накапливает силы вдоль камбоджийской границы. Туда послали примерно двадцать четыре машины батальона, включая и мою с Нэйтом, чтобы мы там пошарились.
Шерман редко возглавлял строй. Стареющему капитану - ему уже шел пятый десяток - был нужен боевой налет, чтобы стать майором. На постановке задачи лихой командир операции в страшной долине Иадранг заметно нервничал. Его план состоял в том, чтобы долететь до лагеря спецназа в Плейджеренг, рядом с камбоджийской границей, а потом разбиться на группы по четыре, чтобы высадить 'сапог' в стратегически важных точках.
Всю дорогу пилотировал Нэйт, а я развлекался с картами. При полете в строю заниматься навигацией не было нужды, но мне всегда было любопытно, в какие ебеня нас занесло на этот раз. Мы прошли Индюшачью Ферму на 2000 футов, направляясь на запад-юго-запад. Через полчаса в пяти милях слева от нас я увидел нечто, напоминающее лагерь, но Шерман продолжал лететь прямо вперед.
- Приближаемся к границе, - сказал я.
- И близко мы? - спросил Нэйт.
- Ну, похоже, что сейчас мы почти что прямо над ней.
- Правда?
- Желтый-1, Желтый-2 - Желтым-1 был Шерман, Желтым-2 - Моррис с Деккером.
- Вас слышу, Желтый-2, продолжайте.
- Желтый-1, думаю, нам надо повернуть. И очень скоро, - протянул Моррис.
Наступил момент тишины. Я представил, как Шерман разворачивает и комкает карты, пытаясь понять, в какой кусок этих паршивых джунглей мы залетели.
- Желтый-2, мы на верном курсе.
- Э-э, не подтверждаю, Желтый-1. Мы прошли мимо нашей цели.
Вот таким образом Моррис сообщил, что мы летим над Камбоджей.
Вновь молчание.
- Не подтверждаю, Желтый-2. Я лежу на курсе.
Моррис заколебался; были слышны помехи от его микрофона:
- Вас понял.
Бедняга Шерман все проебал и даже сам этого не заметил. Вот тебе и самый первый настоящий боевой вылет под твоим началом. Можешь попрощаться с майорскими мечтами.
Углубившись на пять миль в пространство, помеченное на карте 'Камбоджа', машина Шермана задергалась. Прежде чем он по-настоящему выполнил разворот, она шарахнулась сначала влево, потом вправо. Он ничего не объявил, просто повернул обратно.
- Тяжело идиотине ориентироваться над этими ебаными джунглями, - заметил Нэйт.
Радио молчало до тех пор, пока наша экспедиция не вернулась в нужную страну. С этого самого дня бедный Шерман не получал заданий более увлекательных и престижных, чем возглавлять рытье ротного колодца.
Когда мы пересекли границу, радио вновь ожило. Шерман вызвал Коннорса и сообщил, что наше звено должно остаться на земле и служить резервом. Потом он приказал всем нам перестроиться в колонну.
Вертолеты вытянулись в одну линию, чтобы сесть в Плейджеренг. Как только первые машины зашли на посадку, поднялась рыжая пыль, поглотившая их полностью. Спецназовцы обработали взлетную полосу бульдозерами и в сухой сезон все это превратилось в пыль.
- Не зависать. Садиться с ходу, - радировал Шерман. В этих рыжих облаках мы даже не различали вертолеты, которые уже сели.
Я шел за Коннорсом. Когда он оказался в 50 футах от земли, его поглотило облако пыли, поднятое предыдущей машиной. Он скомандовал:
- На повторный.
После чего поднялся и ушел вправо. Я следовал за ним. Третий и четвертый вертолеты следом за нами сели, а следом и остальные. Описав круг, мы оказались в хвосте строя. Когда мы предприняли вторую попытку, я ушел дальше от Коннорса, чтобы не попасть в его пыль. За десять футов до земли Коннорс исчез. Теперь наступала моя очередь - сажать последний вертолет.
В самом конце полосы дико переплелись корни и безлистный кустарник. Когда я сделал подрыв, поток от винта поднял пыль и все мгновенно растворилось. Я почувствовал, как вертолет обо что-то ударился. По звуку было похоже на пень, ударивший в брюхо, что при штурмах бывало довольно часто, а потому я решил приземлиться в нескольких футах впереди. 'Впереди' - это куда? А 'вверх' - это куда? На размышление оставались секунды. Компас показывал, что нас разворачивает вправо. Я нажал левую педаль, чтобы остановить вращение. Ничего не вышло.
Это был отказ рулевого винта. Решение заключалось в том, чтобы быстро сбросить газ, не дав машине вращаться под несущим винтом, а потом перейти в авторотацию с висения. Мы отрабатывали все это в летной школе. Сотни раз.
Я попытался выкрутить газ, чтобы остановить вращение, но ручка была заблокирована. Нэйт, сидя справа, блокировал ее в режиме полета по маршруту. Освободить ее со своего места я не мог. Обсудить проблему с Нэйтом не оставалось времени. Вращающаяся машина должна была опрокинуться и разбиться вдребезги, и очень скоро. А потому я решил опустить ее до того, как она раскрутится слишком сильно. Вертолет ударился, провернулся на полозьях, накренился влево, неуверенно побалансировал и грохнулся в нормальное положение.
Мы выскочили наружу задолго до того, как осела пыль. Все было не так уж и плохо. Вертолет кривовато стоял на полозьях. Трансмиссия рулевого винта висела на механических приводах. Сам винт был изогнут и покорежен.
Подбежал явно озабоченный Коннорс:
- Что случилось?
- Точно не знаю, но я задел обо что-то рулевым винтом.
Я с Нэйтом, Коннорс с Банджо и резко помрачневший Ричер принялись бродить вокруг машины, выискивая пень, камень или что-то еще, что могло вызвать такие повреждения, но ничего подходящего не обнаруживалось. Наконец Нэйт, присев над чем-то, подозвал нас.
- Корень? - воскликнул я.
- Да похоже на то, - ответил Нэйт. - Гляди, вот здесь ты его и отрубил.
И он показал свежий разрез на тощем корне, торчащем из пыли. Корень был разрублен на высоте двух футов от земли.
- А, черт, - сказал я.
- Ты, Мейсон, не переживай. В такой пылище его было не разглядеть, - сказал Нэйт. - Я его не видел.
- Ага, вот только пилотировал не ты.
- Ничего не поделаешь.
Я еще какое-то время клял судьбу, но Нэйт с Коннорсом повторяли, что я ни в чем не виноват.
Подошел Ричер и сказал:
- Все в порядке, мистер Мейсон. Мы ее мигом исправим.
Мне стало получше. Уж Ричер в этом разбирался. Это был его вертолет, самый мощный в роте, тот самый, на котором Лиз поднимал невероятные грузы. Если Ричер говорил, что не все так плохо, значит, не так все плохо.
Мы отправились к штабному домику спецназа, чтобы подождать обратного рейса. Ричер решил остаться с 'Хьюи', пока не прилетит 'Чинук', который на внешней подвеске отнесет нашу машину домой для ремонта.
- Пива хотите? - спросил один из советников. Он носил камуфляжную форму, похожую на форму вьетнамских рейнджеров; ее покрывала рыжая пыль. Рыжая пыль была на коже у каждого.
- А как же, - ответил Нэйт. Летать нам сегодня уже не придется, так что можно было выпить и пива.
- Ну и как вам? - спросил советник.
- Пиво-то?
- Да нет, это место. Плейджеренг. Самая жопа мира.
- Пыльно.
- Ага, мы его специально таким держим. Чтобы всяким говном не воняло.
Близ лагеря сел одиночный курьерский 'Хьюи'. Он подбросил нас с Нэйтом до Плейку. Мы слышали, как пилот вызывает наших, чтобы сообщить, где мы будем. Шерман сказал, что ближе к концу дня пошлет кого-нибудь за нами. Лагерь Холлоуэй близ Плейку был знакомым местом. Мы немедленно двинулись в офицерский клуб, выпили еще пива и поиграли в игральные автоматы. Мне все еще было погано из-за поврежденного вертолета. Получать удовольствие от происходящего я не мог никак. Пока все остальные летали под огнем, я вел себя, как типичный советник - пил пиво, играл в автоматы, короче, валял дурака. И все было из-за моей некомпетентности; больше никто не зацепился за корень. А потому я выпил пива больше, чем следовало. И Нэйт тоже. Он сказал, что раз уж мы здесь проторчим до заката, то можно сходить в город. Я согласился. Мы решили, что лучше всего пройтись пешком, чем и занялись. Мы прошли примерно милю по дороге и тут свет дня начал меркнуть.
- Слушай, Нэйт, у меня с глазами что-то. Все тускнеет, - я остановился.
- Ага. И у меня тоже.
Небо стало бледно-оранжевым, хотя солнце было еще высоко.
- Знаешь, каждый раз, когда пью с утра, мне бывает хуево. Но так еще не было, - сказал Нэйт.
Пока мы таращились на угасающий мир, то увидели, как строй наших вертолетов приближается к лагерю Холлоуэй. Солнце стало ярче.
- Ага! - вскричал я. - Это не из-за бухла, это было затмение.
- О, точно, - ухмыльнулся Нэйт. Мир явно не собирался померкнуть до полной тьмы.
Солнце вновь засияло и строй вертолетов с громом и шипением зашел на посадку. Мы побежали обратно в Холлоуэй, чтобы встретить наших товарищей.
Изначально ущерб оценивался в 10000 долларов; впоследствии эта цифра выросла до 100000. Аварийная комиссия решила, что причиной стали условия исключительной запыленности. Они позволили мне соскочить с крючка. Обычным вердиктом была 'ошибка пилота'. В смысле, если лопасти отлетят в полете, то пилоту посмертно предъявляется обвинение в небрежном предполетном осмотре. Однажды я видел, как винт стоящего на земле 'Хьюи' прорубил кабину и обезглавил двух пилотов. Они были виновны в том, что не обратили внимания на 'красный крест', поставленный техником, работавшим над поводками винта. Ошибка пилота. Если вы на 'Хьюи' напоролись на острый пень в ходе штурма, это ошибка пилота. Если вы покатились с холма, пытаясь сесть на вершину под огнем, это ошибка пилота. Других выводов обычно не было. Так что комиссия и впрямь проявила щедрость, объявив, что причиной аварии стали условия исключительной запыленности. Но угадайте, что думал я...
Это была ошибка пилота.
Мы уже захватили Счастливую, но нам пришлось вернуться, чтобы поставить несколько заплат на нашу победу. Кто-то забыл сообщить чарли, что они проиграли, а потому они, уебки тупые, все продолжали там торчать, сбивая вертолеты.
Новости о нашей победе над регулярной армией Северного Вьетнама в Иадранг были так хорошо поданы, что Кавалерию стали наделять некими мифическими качествами, какие обычно приписывались лишь морской пехоте. Мы были профессионалами.
Я знал, что пресса мощно нас разрекламировала. Мы поддерживали часть, вновь прибывшую с Гавайев. Когда мы приземлились, чтобы взять людей, они ринулись к нам, как дети - стоило лишь им увидеть, что экипажи машин из той самой легендарной Кавалерии. Мы были знаменитостями, авангардом все новых частей, которые выдавят коммунистов обратно на север, как последнее дерьмо.
В течение двух дней мы выполнили двенадцать штурмов тех самых мест, которые раньше захватывали уже по нескольку раз. Чтобы посыпать нам раны солью, ВК дрались еще упорней.
Одна зона лежала близ редких джунглей у подножия холмов. Я занимал позицию номер три с левой стороны строя. Наше отделение было вторым в очереди на посадку. Ганшипы по бокам с грохотом выполняли боевые заходы, а бортовые стрелки косили кусты. Дым от огневой подготовки поднимался к небу, и когда мы оказались в пятистах футах от земли, мимо нас понеслись красные трассеры. К тому моменту я уже научился сосредотачиваться на своей работе и подавлять страх. Я чувствовал себя почти что храбрым. Это была Счастливая. Я побывал здесь кучу раз и в ней никогда не было так скверно, как в Иадранг. Кроме того, я был одним из профессионалов.
По мере того, как мы приближались, ответный огонь от невидимых чарли становился все интенсивней. Мы продолжали двигаться прямо вперед.
Уже в конце захода, футах в ста от земли, я увидел ровный поток трассеров, уходящих влево от меня. Целятся в кого-то другого? Кто там за мной? Потом поток начал двигаться в сторону моей машины. Кто-то выбрал нас своей целью. И мы попались. Черт возьми, мы попались.
Я не мог сдвинуться со своей позиции, или даже слегка уклониться. Я был вплотную к номеру два и кто-то еще был вплотную ко мне. Просто двигаться дальше. Я почувствовал, как Гэри взялся за управление. Трассеры были близко, всего за секунду от того, чтобы разнести кабину.
Я напряг живот, словно это заставило бы пули отскочить от него. Мои плечи напряглись, напряглась челюсть, напряглись ладони. Пули не должны пройти сквозь меня. И почему-то перед моим взглядом ясно встали наручные часы. Как я мог видеть часы? Я даже не смотрел на них. Золотые квадратные 'Хэмилтон', доставшиеся от деда. У секундной стрелки был собственный циферблатик снизу. И стрелка не двигалась. В этот момент я мог отстегнуться, открыть дверь, выйти наружу, покурить и посмотреть на строй, замерший неподвижно прямо в разгар штурма. Я смог бы прогуляться между трассерами и прикурить от одного из них. Я видел, как строй неподвижно висел в воздухе. Я видел себя, сжавшегося в ожидании этого режущего огня. Было почти что смешно.
Взрывное 'щщух!', раздавшееся снаружи кабины, заставило стрелку начать двигаться вновь. Навстречу трассерам полетел дымящий ракетный залп - и они прервались. Ганшип Герцогов прибил пидораса, выпустив ракету точно в огненный поток. Я был спасен. На земле, после посадки, огня стало еще больше, но он ничего не мог сделать. Все это не имело значения: я был спасен.
В зоне Гольф нам сообщили, что первый штурм Бонсон назначен на следующее утро.
Первый штурм должен был состояться в зоне Пес, чтобы захватить плацдарм для дальнейших действий 'сапог'. Флот молотил Пса, армия обстреливала его из своей артиллерии, морпехи высаживались на берег за десять миль отсюда и Кавалерия послала сотню сликов, чтобы взять это место.
Строй из сотни вертолетов превращается в процессию из не связанных частей, которые сжимаются и растягиваются, словно поток обычного дорожного движения. В какой-то момент вы пытаетесь сократить разрыв между собой и остальным строем, а в следующую секунду практически зависаете, чтобы держаться от них подальше.
Деревушки, которые мы видели на пути к зоне Пес, были как островки в море рисовых полей. Мы шли над одной из самых ценных вьетнамских долин - из-за ее больших рисовых урожаев. Люди, которые здесь жили, симпатизировали дядюшке Хо - как и 80 процентов остальных вьетнамцев. Остальные 20 процентов, жившие в городах под контролем Америки, поддерживали колониальную систему, налаженную французами и теперь использовавшуюся американцами. Я все это знал, потому что мне рассказал Уэндалл. Он говорил: 'Просто прочитай 'Улицу без радости' и сам увидишь'. Но здесь не было ни одного экземпляра этой книги и, к тому же, это все равно не имело значения, потому что я просто ничему не верил. Я не верил, потому что и Кеннеди, и Макнамара, и Джонсон и все остальные уж точно знали про 'Улицу без радости' и все же послали нас сюда. Мне было очевидно, что Бернард Фолл был еще одним из этих умников, крестным отцом подонков-вьетников, которые грызли нашу страну, как раковая опухоль. И уж конечно, главным доказательством было то, что сам Уэндалл был здесь и занимался в точности тем же, что и я. И даже Уэндалл не был настолько тупым.
- Желтый-1, вы отклонились от курса.
Нет ответа.
- Желтый-1, возьмите 20 градусов влево.
Желтый-1, ведущая машина нашего колоссального строя, все еще не отвечал. Вместо этого он еще больше сбросил скорость и еще сильнее ушел от курса. Нэйт и я (Реслер был в увольнении) шли далеко от него; мы были где-то на сороковой машине. Скорость у нас составляла 20 узлов. Весь строй изломался и заклубился над какими-то деревнями на высоте 100 футов.
- Желтый-1, как слышите?
Нет ответа.
- Желтый-2, вы ведете. Возьмите 40 градусов влево.
- Вас понял.
У нас вновь появился ведущий. Радио Желтого-1 было прострелено и его пилот пытался жестом показать Желтому-2, чтобы тот занял ведущую позицию, но пока он отворачивал в сторону, Желтый-2 просто повторял его маневры.
У крестьян под нами был пикник - они стреляли по вертолетам, летящим низко и медленно. В одной деревне я увидел толпу в пятьдесят человек, они ничего не делали, просто смотрели на наше шоу, прикрыв глаза руками от солнца. Кто-то внизу стрелял, потому что вертолеты сообщали о попаданиях. Я не видел никого с оружием, только лишь толпу женщин, детей и мужчин, глазевших на наш вертолетный парад.
Когда строй пошел над следующей деревней, о попаданиях сообщили многие. У Коннорса был пробит топливный бак и ему пришлось покинуть группу. Еще один вертолет сообщил, что на нем убит пилот и повернул обратно. Кто-то в деревне старался от души, но пока что оставался невидимкой. А мы все еще продолжали ковылять, низко и медленно.
О попаданиях сообщил вертолет прямо впереди от нас. И в этот самый момент я увидел огневую позицию. Посреди людей, быков, тростниковых хижин и кокосовых пальм собралась невинно выглядящая толпа. Я заметил, что из ее центра поднимался дымок, а потом разглядел и стрелка. Он стоял за пулеметом.
Прежде чем я попал в армию, мне задали вопрос, который задавали всем потенциальным 'сапогам': допустим, вы на большой скорости ведете грузовик с солдатами по скользкой дороге. С обеих сторон обрывы. И тут на вашем пути вдруг оказывается маленький ребенок. Вы постараетесь объехать его и свернете навстречу верной смерти, или продолжите ехать прямо и убьете его? Что ж, все знали верный ответ: убить ребенка. Большого значения это не имело, потому что и ребенок и вся ситуация все равно были ненастоящими. Ну, я и сказал:
- Остановлю грузовик.
- Нет, нет, вы не можете остановить грузовик. Вы едете слишком быстро.
- Тогда, значит, в первую очередь я не буду ехать так быстро по такой плохой дороге.
- Вы, кажется, не понимаете. Предполагается, что у вас нет выбора. Либо убить ребенка, либо себя и своих товарищей.
- Если выбора нет, тогда я еду дальше и убиваю ребенка.
- Вот это уже лучше.
Теперь вопрос стоял так: как уничтожить этого стрелка, который уже убил нескольких пилотов и не тронуть живой щит из невинных людей, который его окружал?
- Вижу пулемет, сэр! - сказал Рубенски, бортовой стрелок.
- Стреляй сначала в землю. Отпугни их, - ответил я.
- Есть, сэр.
Рубенски, один из самых метких стрелков, открыл огонь, когда мы подлетели ближе к пулеметной позиции. Толпа стояла на краю деревни, прямо справа от нас, на расстоянии в сто ярдов.
Пули взбили фонтанчики грязной воды на рисовом поле, быстро приближаясь к группе. Стрелок ВК сосредоточился на другом вертолете и пока что не увидел очередь Рубенски. Я и в самом деле ожидал, что сейчас черные пижамы, конические шляпы, дети рассыплются в стороны и откроют пулеметчика. Их приковали к месту? Когда очередь подошла на пятьдесят футов, я уже знал, что они не будут двигаться. Когда в них попадали, они вскидывали руки и, кружась, опускались на землю. Мне показалось, что прошло очень много времени, пока все еще стрелявший пулеметчик не оказался открыт. Рубенски продолжал вести огонь. Пулеметный ствол ВК свесился вниз на станке, пулеметчик соскользнул на землю. Вокруг него лежала дюжина людей, словно кегли. Грузовик сбил ребенка.
Пока мы летели к зоне Пес, двадцать машин были повреждены и пять сбиты. Погибли два пилота и два стрелка. Сама зона Пес была древним вьетнамским кладбищем и мы захватили ее без особых неприятностей. Вертолеты садились в группах, высаживали 'сапог' и возвращались, чтобы доставить еще больше. К этой ночи зона Пес стала форпостом американцев во вьетнамской глуши. Я с Нэйтом и еще три машины получили приказ провести здесь ночь, оставаясь в распоряжении командира 'сапог' на всякий случай. Всю ночь моросило.
- Почему они не пригнулись? - я сидел в своем кресле, глядя в темноту.
- ВК заставил их там стоять.
- Ну как ты заставишь людей стоять под пулеметным огнем?
- Если бы они побежали, он застрелил бы их.
- Но если бы они разом побежали, он не смог бы их застрелить, тем более, что мы стреляли по нему.
- Видно, они боялись его больше, чем нас.
- И это все? Они так боялись быть убитыми, что остались стоять и оказались убиты?
- Восточные люди думают не так, как мы.
Всю ночь потрескивали перестрелки, но я не спал не из-за них. Я все прокручивал в голове эту сцену. Лица были ясно видны. Одна старуха жевала бетель и слабо кивнула, когда ее распороли пули. Один ребенок повернулся, чтобы убежать и в него попали как раз в этот момент. Женщина прикрикнула на ребенка; потом ее тоже убили.
Стрелок продолжал бить. Я видел все вновь и вновь, пока все лица в группе не стали мне знакомы. И они тоже узнавали меня, кивали, улыбались, оборачивались, кружились и умирали.
В три утра перестрелка на краю кладбища вдруг стала яростней. Подбежал 'сапог' и сказал, чтобы мы запускались. Через пятнадцать минут наступило затишье и нам передали, что можно глушить машины.
На следующее утро мы с Нэйтом вылетели в место под названием Стрельбище, в пятидесяти милях к югу; остальной батальон и часть 227-го разбили там лагерь. Мы заняли палатку с Моррисом, Деккером, Шейкером, Дэйзи, Шерманом и Фаррисом. Реслера все еще не было. Моя раскладушка тоже пропала и я соорудил гамак из двух жердей и одеяла, натянутого на два патронных ящика.
Лагерь стоял на месте старого стрельбища АРВ недалеко от деревни Фукат, рядом с Дорогой 1. Нашу безопасность обеспечивала примерно тысяча корейцев из дивизии 'Тигр'. И это было хорошо, потому что эти корейцы были головорезами по призванию. Утро они начинали с того, что избивали друг друга, просто ради удовольствия.
Быстро пообедав, мы с Нэйтом поднялись в воздух: два отделения возвращались в зону Пес. Там мы взяли на борт 'сапог' и вылетели на задание.
Группу вел Фаррис. По дороге мы должны были встретить командный вертолет, который покажет нам зону.
- 'Священник-6', как видите меня?
- Вижу, - ответил Фаррис.
- Просто следите за мной. Я делаю заход.
Вертолет снизился до 1000 футов и зашел на одно из свободных мест. Я думал, что он проскочит мимо, но он завис и опустился на зону. Вкруг него заколебались круги ростков риса.
- Вот прямо здесь, 'Священники'. Все чисто.
Такую технику я видел один-единственный раз и она показалась мне весьма неплохой. Зона, которая действительно оказалась тихой. Вертолет опустил нос и взлетел на север, направившись к линии деревьев.
- К пулеметам, - скомандовал Фаррис. Зона была узкой и я немного сдал назад, чтобы приземлиться за машиной номер два.
Когда мы зависли, вокруг нас закружились брызги воды от рисового поля. Я решил не садиться полностью, а зависнуть так, чтобы полозья слегка касались поля. 'Сапоги' выскочили еще до касания - не из-за штурмового азарта, а просто по привычке. Обычная высадка в холодной зоне.
Мы подождали тридцать секунд, пока Фаррис убедился, что все высадились. Пулеметная стрельба пошла с трех позиций. Нас прижали огнем с фронта, левого фланга и тыла. Я видел дульные вспышки в линии деревьев за пятьдесят ярдов, они блокировали путь нашего взлета. Пока мы висели, я яростно жал на педали и швырял вертолет в стороны, ожидая Фарриса. Единственная пулеметная позиция, которую я различал, была та, что с фронта, и оттуда по нам били, как хотели. Наши пулеметы не могли развернуться так далеко вперед, а потому стрелки сосредоточились на атаках с флангов. Пока я шатался влево-вправо, то услышал единичный 'цок', а потом Фаррис взлетел, проходя правее переднего пулемета ВК. Мы держались вплотную к его винту. Когда мы пересекали линию деревьев, еще один вьетконговский пулемет открыл огонь, поливая трассерами траекторию нашего полета. Я поднялся выше остального строя, делая маленькие, быстрые повороты влево-вправо. По мере набора высоты все пулеметы внизу сосредоточили огонь на наших восьми вертолетах. Я продолжал раскачивать машину, будучи твердо уверен, что Лиз был прав: все, что вы делаете, чтобы стать сложной целью, идет вам во благо. Через несколько мгновений мы выскочили из их радиуса поражения. Шесть из восьми вертолетов были повреждены и двое стрелков убиты. В нашу машину попала одна пуля, еще на земле.
Уже потом, глядя на угол, под которым пуля ударила в вертолет, я обнаружил, что попадание произошло, когда я вращал машину педалями в низком висении. Пуля вошла прямо рядом со мной, на уровне груди и ушла в основание хвостовой балки, позади меня. Я был убежден, что моя тактика уклонения спасла мне жизнь.
- Если бы ты вообще не двигался, то она, наверное, все равно прошла бы мимо, - сказал Нэйт, когда мы вернулись на Стрельбище.
- Именно эта пуля попала, когда я повернул вправо. А значит, если бы я не повернул, она бы влетела в кабину.
- Ты не можешь этого знать. Это случайность.
- Ага. Счастливая случайность.
- Но все-таки случайность. Что, если бы ты повернул ей навстречу? Этот же прием точно так же может тебя и убить.
Он, разумеется, был прав, но я был убежден, что действительно увернулся от пули.
- Ну а как насчет взлета? Всех остальных исполосовали, - возразил я.
- Слушай, Мейсон, если настал твой черед погибнуть, то все. Ты не контролируешь шансы. Просто сегодня была не судьба, чтобы тебя сделали.
- Значит, ты хочешь сказать, что я должен сидеть тихо и взлетать ровно по линейке вместе с остальными? Я так не могу. Я вполне представляю, как я пытаюсь сбить 'Хьюи'. Если один вертолет в строю ведет себя, как псих, я даже не буду пытаться попасть в него. Я займусь другими.
Нэйт кивнул и отхлебнул кофе:
- Ну, если тебе так легче, то продолжай это делать. Но по-моему ты просто ссышь против ветра.
Мы узнали, что один стрелок получил прямое попадание в броневой нагрудник (ему повезло, что для него такой нашелся) и нагрудник остановил пулю полностью. Тут я припомнил свое близкое попадание, которое тоже могло прийтись в грудь, и разозлился от того, что нагрудников в роте почти не было. После всего огня, который мы приняли за последние пять месяцев, их насчитывалось всего несколько. Мы просто еще не потеряли достаточное количество пилотов.

X

Сборка полога бани своими руками

Сборка полога бани своими руками

Сборка полога бани своими руками

Сборка полога бани своими руками

Сборка полога бани своими руками